Надо приучать его к умеренности. Вериги, тропари, все, как полагается. Начну. Вот прямо завтра и начну…
Если честно, сам я тоже не удержался, слопал две обычные порции, так что в сон потянуло. А Курок, наоборот, впал в активность. Стал бродить по комнате, перебирать вещи на полках.
Я устроился возле стены, забрался в спальник.
— Может, уберем его всё-таки? — Курок кивнул на скелет.
— Да пусть сидит. Нечего хозяина беспокоить.
— Давай хотя бы диван сдвинем, стоит черт-те как…
Курок взялся за диван, толкнул. Звякнуло. За диваном потянулись цепи.
— Ого! — Курок налег на диван.
Цепи вели к крюкам, вмонтированным в стену, а заканчивались наручниками.
Забавный дед. Кого-то к стене приковывал…
— У него, наверное, в жену пришелец вселился, — предположил Курок.
— Что?
— Пришелец. Они всегда в мозг вселяются…
Курок голову потрогал.
— Или в легкие. А потом через грудь выбирается, я видел в книжках. Пришелец ей, значит, вселился, а мужику было жалко её сдавать, вот он и решил её лечить. Цепями привязал и лечил… А потом он понял, что ему её уже не вылечить, и сбросил с балкона. Зачем ему тогда цепи?
Зачем ему цепи? Хотя кто его знает, может, действительно кто-то у него болел. А может, с ума сошла, ну, жена то есть. С балкона он её не мог выкинуть, вот и держал, пока она не померла.
— Ладно, какая разница, — Курок вернул диван к стенке. — Сто лет назад было. И правда, может, зря мы его сдвинули. Нельзя покойников тревожить, примета плохая.
— Прыгни в люк, — ответил я. — Это же наш покойник, человеческий.
— Наш, не наш. Места тут маловато вообще…
Курок подошёл к столу.
На столе глобус. Но не Земля, Землю я бы узнал, она синяя. А это чёрная. Хотя, может быть, теперь она такая и есть, с круглыми разноразмерными кратерами.
— Луна? — я указал на глобус.
— А кто его знает…
Курок стал перебирать книжки.
— Дневник, кажется. На машинке печатал. Вон она, кстати. Курок указал на проржавевшую пишущую машинку с круглыми кнопками.
— Он, наверное, писатель. Писатель — это тот, кто записывает, что видит. Как астроном. Только астроном на небо смотрит, а писатель вокруг. Давай почитаем? Перед сном?
Спорить не хотелось, я согласился.
Курок поплевал зачем-то на пальцы и принялся читать.
Глава 11
Все утро упаковывал тетради. На балконе. Чтобы смотреть на город.
Как это ни дико, но мне нравятся перемены. В них есть что-то настоящее. Возможно, это осень, возможно, но я нахожу в последних днях прелесть, как сказали бы раньше «неизъяснимую прелесть».
Небо очистилось, и стал доступен простор. Раздражавшая беспилотная техника, преследовавшая прохожих, подстерегающая в подъездах, зависавшая за окном и призывавшая приобретать участки, водные купоны, гидромобили, витамины новых поколений и клон-попугаев, вся эта механическая орда, размножившаяся, как саранча, и заполонившая воздух между домами, была сброшена нетерпеливым жестом на землю, под колеса автомобилей, на крыши, хрустела под ногами мертвым карбоновым хитином, точно пораженная страшной электронной чумой. Исчезли воздушные шары. Исчезли аэростаты, и назойливые рекламные дирижабли теперь сиротливо и бессмысленно болтались по ветру, сбивались в стаи волей воздушных течений, бой за сердца потребителя, не прекращавшийся над городом, стих, былые враги стали одинаково не нужны и безразличны своим хозяевам.
Воздух, раньше густой и тяжёлый, оседавший на стекле и перилах балкона, очистился и стал незаметным, так что по утрам я выходил без очков и без маски, исчезли разносчики воды, и за ней теперь приходилось ходить самому или пить из крана. Электричество сохранялось, хотя, по слухам, ненадолго, да и хватало его лишь на нужды самые простые — освещение, обогрев и приготовление пищи, все передостаточное — лифты, эскалаторы, кондиционеры и другие приборы, облегчавшие жизнь, замерли — силы, бегущей по электрическим жилам, перестало хватать.
Остановилась связь, и возникла незнакомая протяженность, теперь, чтобы поговорить с человеком, надо было встречаться с ним лично или писать письмо, я почувствовал себя восхитительно одиноким. Некоторое время я ещё ходил в театр, мы собирались на сцене, репетировали или просто болтали, но скоро и это сделалось ненужным. Зритель исчез, поскольку то, что происходило на улице, было во много раз интереснее наших историй. Потом исчезли актеры. Они просто не приходили. И не приходили на следующий день, и что-то узнать про них решительно не получалось, да и не хотелось.