Нас становилось все меньше и меньше, но я ходил почти до конца — потому что мне было интересно разыскивать сомнение в их лицах. Бодрое сомнение, испуганное сомнение и, наконец, сомнение решительное. В конце концов нас осталось четверо. Марк сказал, что мы — самые настоящие служители Мельпомены, что только мы не предали Службу, и не пришёл на следующий день.
Он не исчез, я добрался до него, а он мне сказал, что театр — это блеф. С самого начала до самого конца, и он не намерен этот блеф культивировать. Театр — не воздух, без него можно прожить.
А я был с ним согласен.
И на следующий день тоже не пошёл, остался сидеть на балконе.
Наверное, так выглядела свобода. Мы так часто о ней рассуждали, отстаивали, а иногда даже боролись, но как она, собственно, выглядит, не знали. Никто. Дня три тому назад заглянул Марк. С сигарами. С теми самыми, которые он берег с самой Кубы, в особом ящике. Лицо у него было разбито, с каким-то разбойным удовольствием он оттянул свитер и продемонстрировал пистолет, заткнутый за пояс. Марк был пьян и весел, лицо он объяснил тем, что его пытались вчера убить, а пистолет объяснил тем, что не преуспели.
Он тоже, оказывается, думал об этом. О свободе. И если меня занимала её, так сказать, внешняя сторона, её причудливые воплощения в жизни города и его людей, то Марка интересовало другое. Внезапность. Свобода наступила внезапно. Явилась рыжей нежданной сучкой, подмигнула, расхохоталась, плюнула в глаза. Никто ведь и не думал, что все обернется ТАК. С ЭТОЙ стороны. Никто и не ожидал, вот вчера существовали себе, копили на старость лет — а оно вдруг раз. И свобода.
Я с Марком был согласен. Почти сорок лет жизни, натвердо определенной, похожей на полет «М-Монорельса», и вот обрыв, пути дальше нет, электричество кончилось, машинист убежал, и пора освобождать вагоны. Пассажиры выходят на платформу, покачиваются, оглядываются, не знают, что делать, потому что всю жизнь провели каждый в своем загоне.
Марк сбил с коробки деревянную крышку, и мы принялись курить кубинские сигары. Они оказались совершенно не такими, как представлялись. Вонючие и едкие, прилипали к губам, но нам понравились. Сидели на балконе до первых звезд. Тогда, не знаю даже с чего, я открыл заветный ящик.
Коньяк.
Его тоже прислал отец Галы. Подарил, мне, на рождение сына. Дорогой коньяк, тридцать лет выдержки, сказал хранить до внуков. И опечатал своей личной печатью, он везде эту печать ставил, куда только дотянуться получалось.
Я вспорол ящик по боку и достал бутылку. Совершенно заурядную с виду, со скучной бумажной наклейкой, с осургученной пробкой.
Хороший, пили стаканами. Смотрели на город, хорошо что я демонтировал стекло, и без того вся жизнь за стеклом пробежала, а сейчас воздух стал лучше, чище.
Марк рассказывал.
Про то, как мародеры напали на магазин чая, а хозяин спустил на них белых бультерьеров.
Как из кранов брызнула странная зелёная жижа с зубастыми черными червями, и он, Марк, на всякий случай наловил их в банку — чтобы сдать для анализов, но сдавать было уже некуда, потому что всем вдруг стало на все наплевать.
Про соседа, который совсем недавно купил себе новый мобиль, а три дня назад взял да и повесился. Его даже снимать никто не стал, так он и висит под потолком, приезжала служба дезинфекции, обрызгала каким-то раствором, а снимать не стала — хоронить все равно некому, а если снять, то крысы могут добраться, пусть лучше висит.
Про демонстрацию — тут ведь недавно демонстрация приключилась, человек пятьсот, наверное. Вышли со своими плакатами «Остановите Эксперимент!!!», и прочие тоже, похожие, демонстрация двинулась к центру, никто её не разгонял, пришла, постояла, погремела ведрами и разбрелась.
Ещё Марк рассказал про поезда — это смешнее всего. Как по утрам на вокзалы приходят поезда, набитые пассажирами под крыши — многие хотят спастись ЗДЕСЬ. А по вечерам другие поезда уходят, тоже переполненные — многие хотят спастись ОТСЮДА.
А ночью опять трясло, по стенам поползли широкие трещины, в некоторые легко помещался мизинец, все репродукции попадали со стены.
А ещё он говорил, что надо уходить, валить, пока не поздно, скоро начнётся, начнётся, на такие вещи у него родовое чутьё, а тот, кто не поторопится…
Марк выпускал в атмосферу задумчивые дымы и обновлял коньяк.
Я совсем не собирался торопиться. А Марк собирался. Поскольку полагал, что вот-вот город закроют, и выбраться будет нельзя, но у него есть один человек в порту, который за небольшую плату может помочь, кстати, ты в курсе, что деньги уже почти не в ходу?