Не злоба нужна, злоба тут не пойдет. Правда. Надежда. Я хочу вернуться.
Я проиграл. Не справился. Значит, в моей душе недостаточно было её, этой правды. Его тьма оказалась сильней моего света.
Сам виноват.
Остались тропари. Я вспоминал их по порядку, повторял раз за разом. Курок выл.
Он вернулся к утру. Сумрак. Притащил что-то, бросил в угол. Сначала я испугался, что это человек, но потом добыча зашелестела и запахла, а я успокоился — так шелестеть и пахнуть никакой человек не мог. Это шелестело было явно недовольно своим положением, шелестело все настойчивей и сердитей.
Сумрак стоял рядом. Он не смотрел на нас и не двигался, точно впал в спячку. Часы тикали в тишине. Громко. Мне стало интересно — как он их заводит, я стал об этом думать и, наверное, долго думал. Но потом я вдруг понял, что часы с автозаводом. Сумрак двигался — и они тикали.
Нож. Мачете, вернее. Длинное, кривое и ржавое, он держал его в руке. Воняло.
Зашелестело сильнее, и из угла показалось что-то похожее на ежа. Или на змею. Или всё-таки на ежа, плоская еже-змея. Погань. Она заверещала и попыталась удрать, сумрак тут же сдвинулся. Он исчез, и через секунду шелестение стихло и из шелестелки выставился клинок, сумрак объявился в дальнем углу. А эта тварь принялась бродить вокруг лезвия и через несколько оборотов сама себя намотала, лопнули кишки, и некоторое время тварь билась в агонии, распространяя ещё более густое зловоние. Перевернулась кверху брюхом.
Сумрак продолжал стоять, из-под ежа растекалась чёрная лужа, и тикали, тикали часы, потом сумрак сдвинулся и оказался совсем рядом, стал смотреть. Из дыры, заменявшей ему ухо, показалась жёлтая ползучка.
Сумрак рывком выдернул мачете и принялся рубить ежа. Долго, выдерживая между каждым движением паузу, а часы тикали и тикали, били по голове стальными молоточками.
Это продолжалось больше часа, я почему-то так считал. От ежа остались мелкие куски, и сумрак утратил к ним интерес, он переместился к окну. Мачете не выпустил.
Очнулся Курок.
Всхлипнул.
— Осторожно, — попросил я.
Говорить тяжело. В голове тяжело. Сердце ворочалось, стараясь загнать кровь в ноги. Получалось плохо, ног я вообще почти не чувствовал.
— Сдохнуть… — прошептал Курок — Сдохнуть…
— Это он сдохнет, — сказал я. — Я вырежу ему язык и вобью в глотку кол. Обещаю.
— Это мы сдохнем… Мы… У меня в голове… Камни…
— Дыши равномерно, — посоветовал я. — И пореже.
Курок захрипел.
— Прыгни в люк… — всхлипнул Курок уже громко. — Это выдрин пух… Ещё раньше здорово наглотался… Почти год продержался… Доктор сказал — полтора месяца в лучшем случае, если будешь таблетки жрать, если курить бросишь… А я год, я хотел в планетарий. Из него все видно, ты это можешь представить…
— Мы не умрем. Мы герои, Курок, герои не умирают.
— Ещё как умирают. Слушай, Дэв, а как это… Ну, не хочу, чтобы он… Сам хочу, сам… Есть способы, а?
Способы были, учил меня в своё время Гомер. На случай безвыходных положений. Когда надеяться уже нечего. Три, по крайней мере, способа. Не то, чтобы быстро и уж совсем безболезненно, надёжно.
— Нет способов. Не думай о ерунде.
Курок засмеялся. С пузырями.
— Не хочу, тварь…
Я тоже не хотел. Совсем. Страшно. Интересно. Проверить. Трудно придумать способ лучше, я и сделать ничего не могу, связан и пребываю в руках Его.
— Не хочу!
Мне не было жаль Курка. Жалость — это для послезавтра.
— Тише…
Но Курок уже не мог тише.
Сумрак вздрогнул. Посмотрел на мачете и шагнул к Курку.
Курок забился, стукаясь головой о стену. Сумрак поднял рубило.
— Эй! — заорал я. — Эй! Повернись!
Сумрак повернулся.
Посмотри на меня, погань! Я убивал таких, как ты, десятками! Сотнями! Я и тебя убью!
Я умудрился плюнуть. Во рту скопились сопли и кровь, я харкнул от души и попал ему прямо в лоб.
Он сдернул меня со стены одной лапой, уронил на пол, поволок. Сначала в одну сторону, затем в другую, затем поперек Рывками, без смысла, это было хуже всего.
Потащил меня к витрине, к битому стеклу, вдавил и снова замер.
Я увидел солнце. Сегодня гарь не вернулась, и солнце висело как новенькое, веселое и молодое. Небо ещё. Не серое, а нормальное, голубое и глубокое.
Вдруг…
Не знаю, я лежал затылком в толченом хрустале и чувствовал, как растекается кровь. Моя. А ещё я видел крест. Маленький. Совсем маленький, на секунду я подумал, что мне померещилось, что в глаз мне попала соринка, или сосуды полопались окончательно и наполнили глаза призраками, или, может быть, это сотрясение, и этот крестик у меня на самом деле в голове, мерещится и кажется. Но крестик сместился и стал весьма бодро двигаться и исчез за несколько секунд, осталась белая полоса, которая растаяла.