Старший замолчал.
Лежал с закрытыми глазами, голова свалилась набок Я подошёл к нему. В руках Старший крепко сжимал кружку.
Белая эмалевая кружка, красная кровь.
Глава 18
Надо слушать тех, кто вокруг. Господь расставляет на пути только нужных людей, устами их подсказывает, что делать. Ничего просто так не бывает, каждый шаг оставляет след.
Цель. Простая и понятная. Кнопка. Рычаг. Заглушка, что там ещё может быть? Вентиль. Завинтишь, и все кончится.
Как же тогда Облачный Полк? Гомер говорил, что наше дело ждать и готовить плацдарм для выброса. Когда в Урочный Час сгустится воздух и Воинство Света сойдет на землю и обрушит огонь на головы пустых и нечестивых, мы же будем стоять одесную.
Гомер мог и ошибаться…
Первый раз я подумал, что Гомер мог быть не прав. Он ведь тоже… Ну, как я, вырос на развалинах, ничего не видел в жизни. Мог ошибаться.
А что, если Облачный Полк не может пока сойти? Если он ждет сигнала? Подтверждения, что мы уже достойны. Зелёной ракеты. Может, эта вот зелёная ракета и есть кнопка? Может, пока она нажата не будет, ничего и не произойдет?
Мир стоит, пока есть хоть один праведник, так всегда говорил Гомер. Надо нажать кнопку.
Надо похоронить Курка. Конечно, мертвецам не жарко, конечно, мертвецы не танцуют, но все равно. Сожрут. Нехорошо, когда человека погань жрёт.
И ещё кое-что.
Я хотел разобраться с сумраком.
Мрак. Первый раз меня коснулся мрак, настоящий, жирный и бесспорный. Не мелкая грязная погань, назойливо повисающая на ногах и пытающаяся выклевать глаза, настоящая тьма, вползающая в душу, разрывающая сердце. И там, в глубине, осталось. Пятнышко. Клякса. Грязь. Зерно. Крючок, впившийся в легкие.
Страх. Сумрак меня напугал.
До одури.
И теперь я боялся. Только не самого сумрака, а того, что это останется со мной. Зерно утвердится, прорастет и пустит корни — и вот уже поселится внутри голодная лилия, и надо будет её кормить, кормить, а потом она выпустит в кровь свои семена…
Надо было вырвать. Прижечь. Раз и навсегда.
Солнце уже садилось, приобретая свой обычный вечерний цвет. В небе растерянно вспыхивали первые звезды, было ощутимо холодно, я поёжился и обнаружил, что не надел куртку и не надел шлем — и куртка, и шлем могли бы помешать. На бой в рубашке и штанах. Почти голый. Первый раз, наверное, в жизни. Про такое Гомер тоже рассказывал. Как раньше герои, те самые древние герои, вступавшие в схватку с чудовищем, раздевались догола. И всегда побеждали. Потому что голый человек чист и первозданен, он готов вот прямо немедленно предстать на высший суд, он ничего не боится, и не берут его ни жала, ни клыки. Подумал, что совсем раздеваться не стоит, я всё-таки не до конца готов.
Переулок кривых фонарей. Кривой переулок кривых фонарей. Выпуклая брусчатка под ногами, идешь, как по спине огромной рыбы, Гомер говорил, что совсем древние люди думали, что мир покоится на рыбе, и поэтому любили брусчатку.
Солнце ещё держалось, но тени удлинились и исковеркались, и старое кресло откуда-то, оно медленно покачивалось, будто кто-то в нём сидел ещё совсем недавно. Я понюхал воздух. Обычный воздух Запада.
Я поспешил. Аптека за углом. Сейчас. Уже.
Минуту. Всего минуту. Надо только выглянуть…
Страх. Поганое зерно.
Я прижался к стене. Тропарь. Давно не читал. Теперь самое время. Победа. Мне нужна победа. Только победа, ничего, кроме победы. По-другому просто не может быть. Аминь.
Выглянул.
Несколько.
Четверо.
Егор говорил, что они по одиночке охотятся, как львы.
Что у каждого территория, и каждый её охраняет. А тут сразу четверо. Стоят. Не шевелятся. Прямо перед аптекой. Курка нет. Я оставил его у стены. Сидеть.
Куски. Большие, рваные. Чёрные.
А Курка нет.
И страх.
Гладкое жирное лицо, распухшие красноватые суставы. Лапы со сросшимися длинными пальцами. Мясо…
Что-то воткнулось в спину, между лопатками, стало скручивать, холодно. Тошнит.
Выглянул ещё.
Эти сдвинулись. Ближе. Стали ближе, я уже их даже почти слышал…
Солнце зацепило антенну на крыше, потянуло её книзу.