Курок читал, Алиса зевала громко, Гомер молчал.
…небо наполнится жизнью, и мы тоже вернемся в небо…
Мы вернемся в небо… Крест. Тот, что я видел. Знамение. Я вспомнил, на что он похож.
Алиса похихикивала, Гомер насвистывал.
Курок читал. Его голос набрал уверенности и уже дрожал, Алиса стала его передразнивать, а Гомер говорил:
— Он мне ещё руки должен, я же помню. Руки-то зарыл. Алиса, скажи ему про руки.
Откуда он знает Алису?
— Да замолчите вы, я делом занимаюсь.
— Прыгни в люк!
— Сама прыгни! Ты, вообще, что тут делаешь?!
— И в самом деле…
Я видел море. С песком и волнами, с дельфинами и белыми, как бумага, птицами. С далеким парусом, с тяжелыми дождевыми облаками, собиравшимися на горизонте. С ветром, недалеко от меня из песка торчал шест с привязанным длинным треугольным флагом — и ветер играл полотнищем, шелк хлопал и струился бирюзой.
А за спиной у меня были горы. Я не оглядывался и не видел их, но точно знал, что они там есть. Уходящие в небо пики, цепляющие тучи, с ручьями и водопадами, зеленые и белые.
По берегу навстречу мне бежал кто-то, издалека, маленькая фигурка, торопилась и размахивала руками.
Я засмеялся и помахал ей в ответ.
— А потом он из Рыбинска, — напомнил Курок. — Он рыбак, как и остальные…
— Ну вот, — сказал Гомер. — Все-таки умер.
Глава 20
— Летом здесь, наверху. Ближе к осени в слоне, совсем уж в подвал лезть не хотелось, папка не любил подвалы. И я тоже не люблю. А ты?
Молчание. Шорох. Ветер. Ветер тут воет, никуда от этого не деться. И звенит что-то, похоже на звенелки из гильз — когда нанизывают гильзы на веревочку и вывешивают на сквозняке. Чтобы наполнить пространство звуком. Раньше любили звенелки.
— Понятно. Никто подвалы не любит. И высоту тоже. Лучше всего в слоне. Он железный, печь в одном месте топится, а тепло распространяется сразу со всех сторон. Мы с папкой случайно его нашли, думали, он цельный, а он полый, в нём раньше ведра хранились. Мы открыли, а ведра посыпались…
Над головой висит синий шар. Со звездочками. Самодельный шар, кривой, из бумаги, на боку дверка, в неё свечу надо вставлять, получается лампа. Свеча горит. Вообще кругом много самодельных вещей. Из проволоки и из бумаги, из дерева, из пластика, и все это игрушки. Плохо сделанные. Замки, машины, люди.
— А я думал, ты не выживешь, не верил… — вздыхает Егор. — Не выживают после такого…
— А Курок?
— Кто? А, друг твой… Так я тебе сколько раз говорил — умер он. Тогда ещё умер. Не помнишь разве?
Егор вздыхает. Пересаживается на другой стул. В комнате много стульев, разные, самодельных много.
— Зря ты его выручать пошёл, друга своего. Он же умер, ты видел. Он поседел даже.
— Видел.
Поседел. На самом деле, поседел.
— Они тебя ждали. Сумраки. А ты пошёл… А я, дурак, уснул. Все проспал, все проворонил…
Егор шмыгает носом.
— Не плачь.
Теперь молчит уже Егор.
— Не плачь, — повторяю я. — Не надо.
Отец у него. Был отец, стал мертвец. Это трудно понять. Это дико трудно понять.
— Твой отец поступил правильно. Я бы так тоже поступил. Ты его помни, героев нужно помнить. Я своего отца помню.
— И я помню. И буду. Обещает Егор.
Егор, хорошее имя, человеческое. И на Западе люди есть, и вполне себе нормальные люди. Даже очень хорошие люди. Везде люди. Потому что это наша земля.
— Курок… Это… Который умер? — Да.
— Понятно. Ты с ним разговаривал. И с Гомером каким-то. А кто такой Гомер?
— И с Гомером…
— Ну да. Ты всё время Гомера какого-то звал, в бессознании. Он кто, папка твой?
— Что-то вроде.
— Ясно, — Егор вздыхает. — Умер тоже?
— Да. Давно.
Егор молчит, пересаживается со стула на стул.
— Ты со всеми разговаривал. Кричал, стихи какие-то читал.
Я с трудом поворачиваю голову.
Алиса сидит возле печки. Смотрит в стену. С утра.
Она почти всегда сидит и смотрит. В одну точку. Молчит.
И я каждый раз сомневаюсь.
— Который день?
— Двадцать четвертый. Если считать…
— Понятно.
Алиса поднимается и уходит. Я смотрю ей вслед. Я боюсь. Боюсь, что она…
— Твоя подружка неразговорчивая совсем. Бука.
Настоящая.
— Ни слова ещё не сказала мне. Как приволокла тебя, так и молчит. Бука, бука…