Бука. Если бы Егор знал, насколько он прав.
— Она — Алиса?
— Ага.
— Это она тебя приволокла. Знаешь, на кого ты был похож?
— Нет. И не хочу.
— Хорошо. Как знаешь. Ты с ней тоже болтал. Как с настоящей.
— Она что-нибудь рассказала? — спрашиваю я у Егора.
— Ничего. Ни слова не говорит. Я с ней болтаю, а она молчок. А она вообще умеет?
Я не знаю. Не знаю, как ответить на этот вопрос. Раньше умела. Сейчас не знаю.
— Не знаю, — ответил я. — У неё… горе. Она… человека тоже потеряла.
— Жаль… Видно, что не так. Крысу за собой везде таскает, таких никогда не видел, просто сверхкрыса…
Егор грустно смотрит на полку. На ней тоже крыса, сплетенная из нарезанных прозрачных шлангов, выкрашенная в дурацкий оранжевый цвет. Веселая. Зубы из монет сделаны, блестят.
— Почти все время сидит, — кивает Егор на пол. — Сядет и сидит, в стену смотрит. Или по крыше гуляет. Или на крыше сидит.
— Долго гуляет?
— Не-а… Она тут все время. Как притащила, так и сидит. Два дня от тебя не отходила. Меня не подпускала. Как посмотрит…
Егор поёжился.
— У неё глаза страшные, я на неё смотреть не могу. И не спит она.
— Она спит. Только с открытыми глазами.
— Я так и думал. Я сам иногда так сплю, потом голова болит. А эта Алиса, — спрашивает негромко Егор, — она без оружия ведь… Она не боится?
— А чего ей бояться?
— Ну, сумраков.
— Не боится.
— Да… — Егор чешет голову. — Молодец. Она красивая. Она кто… Подруга?
— Почти. Жизнь мне спасла. Несколько раз даже.
— Молодец. Пойдём гулять?
— Пойдём.
Егор начинает вертеть колесо, и кровать превращается в кресло.
— Это папка сделал, — рассказывает он. — Специальное кресло, оно распрямляется и обратно. Я плохо ходил, болел часто, лежал много — вот он меня и вывозил. Тут воздух на балконе хороший, и молнии часто летают. Шаровидные.
Егор показывает, какие тут летают шаровые молнии, получается, что просто с капусту. Вывозит меня на крышу.
Высота.
— Молнии все убивают, всю вредность. А воздух придает сил. И дождевая вода здесь чистая.
Егор везет меня вдоль бордюра. Прекрасный вид.
Сверху город похож на раздавленного паука. Прижали хорошенько каблуком, расползся в разные стороны, кольца, линии, снова линии, снова кольца, все пересекается, перепутывается.
Раньше город разворачивался везде. На поверхности, под землёй и даже над нею, дороги змеились между домами, сами дома ползли ввысь, и все смешивалось в непонятной и пестрой карусели, и посторонний человек не мог во всем этом разобраться, и даже местные, зайдя в другой сектор, часто плутали. И для заблудших придумали особый компас, который стрелкой указывал правильное направление, куда идешь, туда он и показывает.
Запад, Восток. Запад больше, накатывается багровым приливом через центр, въедается широким опасным языком…
— …Не помню совсем. Маму то есть. Её сумраки поймали, когда я был совсем маленьким. Тогда отец решил с ними воевать. Они с центра лезут, здесь не живут. Он много про них узнал, я потом расскажу. Ускоритель нашёл. Но это не он придумал, это другие, военные.
— Тут есть военные?
— Раньше были. Видишь, внизу вертолёт? Они сюда прилетали. Очень давно и неизвестно зачем. Вертолёт весь был забит ящиками, а в них контейнеры. Сумраки тоже давно были, военные пытались их убить, вот прямо здесь, у метро…
Верхнее Метро. Разноцветные линии, разделяющие город на неровные ломти, поверх линий разметка — чёрный штрих — непроходимые участки, красный — ходить осторожно, зеленый — безопасно, зеленого мало. Верхнее Метро разведано плохо и опять же только с нашей стороны, что творится, к примеру, на большинстве станций Кольцевой, мы не знаем. Есть путеводитель, но многие тоннели засыпаны, в других полно погани, в некоторых реки, или болота, или поездами все забито. Непроходимость.
Нижнее Метро чернеет растопыренной птичьей лапой. В Нижнем Метро порядок, во всяком случае, в восточной части. Только пройти все равно нельзя, да и не полезет туда никто. Что происходит на Западе… Запад он и есть Запад.
— Папка говорил, что город такой большой, что за всю жизнь его нельзя обойти.
— Это смотря какая жизнь.
Город плывет почти под ногами.
— Вчера двадцать минут гуляли, сегодня можно побольше. Хотя нет, нельзя. Простынешь.
Мне смешно. Но я с ним не спорю.
— Ты как-то быстро выздоравливаешь, — улыбается Егор. — Ты что, богатырь?
Я начинаю кашлять. Хорошее слово. Богатырь. Хорош богатырь, ложку поднять не может.