— Значит, здоровье повышенное. Есть такие люди, все как на собаках… А у меня, наоборот, пониженное… Зрение у меня плохое, с детства.
— Плохое?
Егор смотрит вниз из-под ладони.
— Странно… Сейчас вроде по-другому… Вижу почти все. И резко… Никогда так не видел.
— И зубы не болят, — добавляю я.
Егор сидит прямо передо мной, и я вижу, как он начинает проверять языком зубы, надувает щеки, даже пальцем прощупывает.
— Не болят, — пораженно говорит он. — На самом деле не болят. Даже дырки, кажется, заросли. Это почему?
Я пытаюсь повернуться на правый бок, не получается, больно, ребра, кажется, потрескивают. Падаю на спину. Надоело на спине.
Вообще надоело валяться. Шея не поворачивается, какой-то горб на ней нарос, как воротник. Руки. Руки работают. Не очень хорошо работают руки, шины мешают — и на правой, и на левой. Не сгибаются. Но согнутся, рано или поздно. И на ногах шины, сломанный я совсем. Кривые шины Егор сделал, неумеха. Хотя и так сойдет.
Зато кожа нравится. Новая наросла, гладкая и толстая, по ощущениям гораздо толще. Здорово.
Зубов, правда, меньше. Гораздо меньше, чем раньше. Дырки, они зарастают, это верно. Рядом с Алисой не только дырки зарастают, раны затягиваются. Кости, кожа, сухожилия.
А зубы новые нет, так и буду дальше без зубов. Когда умирал, не очень расстраивался, на том свете новые зубы выдают. Все, кто претерпел за правду, при записи в Облачный Полк получают утраченные конечности, отлитые из чистейшего золота, в том числе и зубы. А сейчас без зубов туго, в живых-то. Лицо просело, скособочилось, постарел сразу.
— Это отчего? — спрашивает шепотом Егор. — Это… Почему?
Я молчу. Но Егор и сам не дурак, думать умеет.
— Почему?
Егор вкатывает меня под крышу.
— Так… Она… Она что, эта?!! Это?!!
Глаза у него округляются, челюсть отвисает. Так он и стоит. Не меньше минуты.
— Она настоящая?!
— Ага, — отвечаю я. — Самая-самая.
— Папка про таких рассказывал… Но мы никогда не встречали…
— Вам повезло. Особенно тебе. А я вот встретил.
— И что? — спрашивает Егор совсем уж еле слышно. — Что случилось?
— Со мной ничего.
— А с кем? — осторожно спрашивает Егор.
— С другими… Сказки знаешь?
— Какие?
— Разные. Всякие. Про гостей. Пришли к людям гости, сели за стол, едят. А один мальчик уронил ложку. Полез за ложкой, глядит, а у гостей-то копыта.
Егор оглядывается.
— У неё копыта? — шепчет он.
— Почти. Но вообще она хорошая. Добрая. Тебе понравится.
— Ага, добрая. Отец говорил, они детей сманивают. А потом… Что потом?
— Не знаю. До потом не дошло. К счастью.
— Они… — Егор неопределенно кивает. — Они… Такие, как Алиса… Ты как с ней познакомился?
— Она меня спасла. И ещё… Долгая история, в двух словах не расскажешь. Ты насчет Алисы не беспокойся, ты уже вырос. Совершенно вырос. Но лучше, так, на всякий случай, лучше тебе бороду отрастить. Тогда точно не заинтересуется.
— Бороду… А если не растёт…
— Лучше, чтобы росла. Знаешь, борода вообще против всякой погани лучшее средство. А Алиса…
— Она… опасна?
Егор меняет табуретку, подсаживается поближе к дробовику. Правильно. Я бы сам так поступил.
— Я не знаю. Скорей всего, нет. Она… Раньше любила игрушки… Она смотрела на игрушки?
— Нет… Она только в стену смотрит. Или в угол. Она точно не опасна?
— Не опасны лишь помидоры. Да и то… Она…
Сбежала. За мной. Сюда.
— Ясно.
Появляется Алиса. Садится возле стены. С рук у неё спрыгивает крыса, начинает обход комнаты, обнюхивает пол, стулья, все обнюхивает. Егора.
— А ну… Иди…
Он достает сухарь. Крыса нагло забирается ему на колени, отбирает сухарь, относит Алисе.
— Ладно… Вы тут развлекайтесь, а я за водой поднимусь. Чаю хочется.
Егор подбирает ведро и удаляется, шаркая ногами.
Я остаюсь с Алисой.
Молчим. Только крыса хрустит сухарем, да перекатываются на ветру звонкие гильзы.
Хочется поговорить. Спросить, узнать. Но страшно. Ладно, потом, успеем.
Моя каталка стоит рядом с полкой, на ней книги. Большие, тяжелые, в таких обычно картинки. Я дотягиваюсь до ближайшей, с трудом устраиваю её на животе.
Современные художники. Культура. Современные… Знавал я одного современного, но недолго…
Листаю. Очень быстро выясняется, что время всегда одинаковое. Бойко рисовали раньше, бойко, почти как сейчас.
Москва, вид сверху. С птичьего полета вроде как, тогда ещё птицы летали и во множестве. Я такую же картину видел, у Япета, в одном из старых альбомов.