Егор звонко шлепнул себя по лбу.
— Сколько раз папка меня учил…
— У меня есть запасные фильтры, — сказал я и достал из рюкзака коробку. Я предполагал, что Егор выкинет что-нибудь подобное, я подготовился.
— Лови.
Кинул ему фильтр.
Сейчас скажет, что гофра прорвалась. Медведки проели, подкравшиеся тайной ночью. Или что рожа от тягот похода у него похудела и маска будет болтаться. Или ещё что остроумное, трусы и лодыри всегда люди крайне остроумные. Но Егор только покривился, защелкнул фильтр на клапане.
— Может, ты ещё что-нибудь мне сказать хочешь? — спросил я. — Лучше сейчас скажи, пока с неба какашки не посыпались. Как посыплются, поздно будет.
Егор помотал головой. Ничего сказать не хочет. Врет. Врунов вижу издалека, у них всегда голос дрожит и глаза виляют.
— Все в порядке. — Егор закинул сумку с противогазом за спину.
— Тогда вперёд.
Хорошее слово, одно из моих любимых.
Сохранившиеся дома стояли внаклонку к линии горизонта, отчего нереальность усугублялась, мир вокруг выглядел откровенно не по-настоящему, наверное, так на Марсе природа выглядит. Если она там есть. Продвигались трудно. Кустарник был густ и не спешил пропускать нас сквозь себя. Да и поверхность отличалась крайней неровностью, дома, стоявшие здесь, строили из кирпича, на этом ломаном кирпиче проросли кряжистые вперемешку с железом деревца. Железо краснело ржавчиной, на деревцах висели красные яблочки, мелкие, размером с ноготь. А может, не яблочки, может, рябина, все равно попробовать нельзя, пусть яблочки. Я двигался первым, толстые деревца подрубая топориком, мелкие отгибая. Иногда мы втыкались в изобилие гнутой, острой и опасной стали, и приходилось поворачивать и искать другой путь. Кроме того, я опасался пустот, которых в этом каменном крошеве наверняка полно.
— Поэтому туда так долго идти, — пояснил Егор. — Местность непростая. И везде такая, в какую сторону ни сунься, железяки острые. Непроходимость. Неходь, совсем как ты говорил.
Егор вздохнул. Очень не хотелось ему вперёд, хотелось назад, в слона. Но я не очень собирался его слушать, я собирался вперёд. Вперёд, вперёд, вперёд, подумаешь, неходь.
— Опасно очень, — повторил Егор. — Алиса может вполне за железку зацепиться, на ней одна куртка, ни комбинезона, ни бронепластин…
— Ты за неё не беспокойся, ты за себя беспокойся. Алиса не пропадет.
— Да я за себя и беспокоюсь… Я вот что думаю. А если мы это… Ранены будем тяжело? Или даже легко. Назад через эти завалы вернуться непросто будет, тут здоровому-то не пробраться.
— А зачем нам назад возвращаться? — спросил я.
— Как зачем? Домой.
— У нас нет дома, — ответил я. — Слон — это не дом, это временное прибежище. Лучше ни к чему не привязываться, поверь мне, Егор. Дом — это где мы сейчас. Вот вечером мы заберемся в пустующую квартиру с гадким стариком, нарисованным на стене, и это станет нашим домом. Или шалаш из веток сложим — тоже дом. А потом в люке будем отсиживаться. Или закопаемся в мусор. В любой момент ты должен быть готов покинуть нагретое местечко.
Разговорился я что-то, раньше за мной такого не наблюдалось.
— Легко тебе говорить — ты сколько лет уже бродишь. Я привык к месту, привык в койке спать…
— Мы идём спасать мир, а ты про койку. Узко мыслишь, слоновьи. Когда мы мир спасем, у тебя этих коек сто тысяч будет. И всяких разновидностей, хочешь с музыкой, хочешь с вентилятором. А ты немного потерпеть не можешь.
Но Егор меня не слушал, предавался безудержному слонизму:
— Зимой в слоне здорово. Стенки толстые, ни одна погань не подсунется. Мы с папкой начали уже днище валенками утеплять, а потом думали даже паровое отопление наладить. Вообще хорошо стало бы. А если…
— Здесь везде плохо, — перебил я. — Везде. Это все — не наше. А надо, чтоб сделалось наше. Мы должны вернуть себе землю. За этим и идём. А когда это произойдет, то наш дом будет везде, сколько раз говорить можно…
— Да, будет… А вот на Варшавской…
Зря я ему рассказал. Распалил юный мозг грезами о лучшей доле.
— Там много людей, наверное… — сказал Егор с сожалением. Одиноко ему. Что понятно. Отец погиб, я ему не нравлюсь, Алисы он боится. А вырос он в спокойных условиях, в слоне… Тьфу ты, что же так слоном-то меня придавило, как Егор стал, в самом деле.
— На Варшавской не так хорошо, как тебе представляется, — сказал я. — Там люди сидят в бункерах, как крысы. У них не хватает сил освободить землю вокруг себя, что уж говорить… И они вымирают. С каждым годом их становится все меньше и меньше. Ты знаешь, что такое вымирание?