Они улыбались, помахивали руками и ничуть не смущались высоты, раскрывшейся под ногами. Камера то и дело заглядывала в эту высоту, и у меня снова кружилась голова, потому что я реально чувствовал бездну.
Настоящую.
А потом эти люди рядом засмеялись и дружно прыгнули вниз, и камера прыгнула за ними, Егор ойкнул. Ещё через несколько мгновений вокруг раскрылись сияющие парашюты, они выскочили из этих плоских рюкзаков и заполнили воздух прозрачной радугой.
Некоторое время мы сидели молча, раздавленные. Именно что так. Словно сверху на меня обрушилась стена, впечатала меня в грязь, и я уже не смог из этой грязи подняться. Тяжело. Заглянуть в глаза вечности и остаться стоять на ногах. Трудно. Ощутил себя… Даже не крысой, насекомым, живущим под доской, там, где проходит дорога. Услышал вонь, скопившуюся на мне, ненужную в нормальной жизни толщину сухожилий, кровь, безнадежно испорченную, неотвратимость смерти, которую я нес с тех пор, как достиг роста колеса.
Егор плакал.
Глава 13
Это была двадцать восьмая. Она не была подписана, на этикетке сбоку имелся рыжий отпечаток пальца. Егор забыл перемотать эту кассету и включил её с середины. Чернота.
— Ничего нет, — сказал он. — Может, это не тот архив? Или не та полка?
— Та. Больше нет. А на этой две тысячи семьдесят третий год.
— Две тысячи семьдесят третий… — протянул Егор. — Интересно, какой сейчас?..
— Прошло три поколения, значит…
— А может, меньше, — возразил Егор.
— Не. Слишком быстро все позабылось. Вот Гомер, он не помнил, что мир был другим. И Япет, а Япет совсем старый…
— А если у всех у них память стерло? Вот как у компьютеров — они ведь сгорели все от какого-то импульса. А если людям тоже память стерло? Тогда, может, все не так уж давно случилось…
Нет.
— Мы совсем не разбираемся во времени, — сказал Егор. — Мы даже не знаем, какое оно.
— Ты же повелитель будильников.
— Будильники — это совсем другое… Кажется, пустая. Кассета-то.
Егор постучал по монитору.
И тут же на экране возникло лицо. Крупным планом.
Девушка. Хотя сначала я не очень понял, что это человек, мне показалось, что кукла. Лицо было совершенно неестественным образом перекошено, правая часть сползала вниз, рот кривился в уродливой улыбке. Съемка велась откуда-то сверху и почти в упор. Снимали, кажется, в темноте. Некоторое время на нас смотрели расширенные глаза, затем они мигнули, и появилась рука, она зажала рот.
На лице зашевелилась жизнь, девушка задрожала и зажала рот второй рукой. Девушка зарыдала. Это происходило без звука, от чего по состоянию девушки можно судить было только по глазам.
В них пылал ужас. Я понял это сразу, я прекрасно разбираюсь во всех его оттенках. Через несколько минут девушка справилась с истерикой и прошептала:
— Они здесь… Они здесь…
Она оглянулась.
Оказалось, что она сидит в шкафу — сбоку в кадр влезли цветочные халаты и рыжая шуба.
— Они ворвались… — девушка вздрогнула. — Они… Они везде… Они убили Майкла…
Девушка вытерла пот со лба, прикусила губы и добавила:
— Они… Они, кажется, его съели…
— Давай посмотрим сначала, — предложил Егор.
Я согласился. Нажал на кнопку перемотки. Кассета зашелестела плёнкой.
Мы просмотрели двадцать восемь кассет и посадили две батареи. Можно было смотреть и в темноте, но мне хотелось света. Егор нашёл проволоку, прицепил её к лампочкам, зажег свет. Неяркий, но пойдет, нечего палить карбид, где его потом раздобудешь?
На кассетах были разные истории из жизни. Простые, такие случались, наверное, каждый день. Вот пробило трубу, и вода затопила целую улицу, и машины пробирались по ней, как корабли через лед. Вот люди, нарядные, сидят за столами, едят рыбу, пьют из высоких стаканов оранжевый сок. Минут пять сидят, едят, пьют. И ничего не происходит. Ничего. А потом коровы. Много коров, бело-коричневых, одинаковых. Коровы располагались в стойлах и с любопытством смотрели на нас, а по трубопроводам бежало молоко, настоящее, а не искусственное, из разбавленного водой порошка.