Егор разбудил меня уже в сумерках. Выбрались наружу и начали забрасывать вход мхом и смерзшимся дерном. Вслепую не очень хорошо получалось, и я стал сторожить, слушать то есть. Холодно, Егор стучал зубами и рассказывал про китайцев — совсем недавно он видел их тарелкообразный дирижабль — он летел на запад и мигал красными огнями. Егору казалось, что китайцы нас разыскивают и хотят отомстить, поэтому он торопился, надеясь укрыться в трубе как можно скорее.
Я же думал, что китайцам на нас плевать. Они утратили интерес. Получили все, что нужно, и отпустили, вряд ли станут теперь искать. Только вот что они получили…
Не знаю.
Егор ругался и ныл, говорил, что место не очень хорошее, но ничего, всего-то одну ночку, а завтра мы уже войдем в город и спрячемся в каком-нибудь доме. Что у него есть серьезные сомнения насчет…
Про его сомнения я так и не узнал, потому что грохнуло.
Не грохнуло, не так, конечно, подходящего слова для того, что случилось, я не знал. Мир содрогнулся и закачался, я упал, мне показалось, что я провалился далеко вниз, и тут же меня подбросило, земля под нами заплясала, а звук достиг такой громкости, что исчез вовсе. Или уши перестали его слышать.
И так продолжалось долго.
Глава 18
Я открыл глаза.
Через дыру в потолке падал снег. Задумчивый, лёгкий, потусторонний. Я не видел его, чувствовал, как снежинки опускаются на щеки.
— Зима, — сказал Егор. — Зима наступила. Слышь, Дэв, зима…
Зима. Ничего хорошего. Зимой люди сидят в узких щелях, обернувшись собачьими шкурами. В слонах, в других местах, удобных для существования.
— Город разрушился, — сказал Егор. — Я видел. Вышка упала…
Струны, натянутые между землёй и небом, лопнули, земля затряслась, небо покосилось, Вышка упала. Заплясала на опорах, закачалась. Первыми обрушились приделанные мачты, и хижины, построенные на ненадежных основаниях, ухнули вниз. Балконы, высотные залы, комнаты с койками, висячий пруд с голодными рыбами, обледеневший шпиль с разлапистыми антеннами — все это, века соединявшее город с воздухом, исчезло, слилось с однообразной равниной.
— Земля провалилась, — продолжал Егор. — Там теперь яма только, хорошо, что уйти успели. Я говорил, уходить надо.
Земля раздалась. Улицы, забитые тысячами ржавых машин, исчезли. А вместе с ними дома, красивые высотные и некрасивые низкорослые, воздушные дороги, фонтаны и куб телецентра. И самолёт, он не смог взлететь, так же как и ракета, они провалились в глубины, не осталось ничего, только вонь, только холод.
— Все попадало. Вокруг одни развалины. Крыши не найти.
— Это должно было случиться, — сказал я. — Рано или поздно. Дом без хозяина долго не держится, в землю отходит. Земля создана для людей, а если людей нет, то и она разваливаться начинает. Времени совсем мало осталось, скоро и оно кончится. Будильник-то тикает?
— Завод кончился, сейчас…
Егор стал накручивать пружину.
Карабин пропал, жаль. Я оставил его, и все. Нельзя предавать оружие. Где я теперь такой найду? Наверное, плохая примета. Я с ним с детства не расставался. Сколько раз он спас мне жизнь… Сотню, не меньше. А я его оставил. Лень тащить вверх было. Лень — одно из самых вредных человеческих качеств. Просто страшное, разрушительное. Немножко поленись — и все, твой мир расколется на тысячи кусков.
Будильник щелкнул, с облегчением затикал.
— Что делать?
Я достал плеер из рюкзака.
— Эти китайцы — редкие дураки, — сказал я. — На дирижаблях туда-сюда летают, а дураки. Кассету в плеере оставил, плеер в снеговик, как раньше. Так, что мы сами можем досмотреть. Ты то есть… Только батареи нет. И плеер испортился. Сможешь починить?
— Попробую. Тут же все очень тонко… Сам видел.
— Будильники ты же чинишь.
— Это не будильник.
Егор громко дышал, наверное, в руки, разминал пальцы, сжимал их в кулаки.
— Батареи может не хватить, — сказал Егор. — Хотя тут внутренняя есть. Только она закисла совсем, но на немного хватит… От большого аккумулятора должна зарядиться. Я сейчас посмотрю.
Егор щелкнул ножичком.
— Как Алиса? — спросил я осторожно.
— Спит.
Егор вздохнул.
— Никогда не думал, что Вышка упадет… — сказал он. — Я сколько себя помню, она стояла. А теперь её нет.
— Она старая уже была все равно, её нельзя починить. У неё жилы внутри все оборвались.