Какое-то у меня странное настроение, наверное, от холода. Первый раз в жизни пожалел мреца. Точно, от холода. Мозг состоит из воды, она подмерзает, мозг не движется, все понятно.
Я спускался по лесенке мелкими шагами. Навстречу Егор.
Торопился. В фигуре у него присутствовало что-то странное и нечеловеческое, я выхватил его лучом и обнаружил, что из-за спины Егора торчат многочисленные рога. Жизнь приобретала дурацкий вкус и размер. Ничего удивительного. Одинаковость не может тянуться бесконечно, не может быть все время страшно, случается и смешно. И глупо.
— Собрал. — Егор потряс рогами. — Там ещё осталось много…
— Они хоть настоящие? — спросил я.
— Вроде. Крепкие.
Егор постучал рогами о стену.
— Крепость — не признак настоящих рогов, — изрек я. — Ладно, пойдём к Алиске, она в рогах разбирается.
— А ты это… — Егор посветил вверх. — Тетку прибил, что ли?
— Нет, — честно ответил я. — Она сама себя убила.
— Ага, понятно. Я это к тому… Я же там в сорок седьмой двустволку китайскую оставил…
— Ну, сходи.
— Да мне неудобно, — Егор встряхнул рогами. — Цепляются, заразы, скользко… Рога мешают.
— Понятно. Хорошо, сам схожу.
Я развернулся, и тут зазвенел будильник, громко и как-то неопрятно, отражаясь обрывками звуков от стен, Егор заругался, принялся стучать себя по боку, стараясь прибить строптивый механизм. Забавно, точно в кармане у него сидела беспокойная дребезжалка, робот, созданный для того, чтобы мелко пакостить своим хозяевам, кажется, раньше такие делали.
— Да ладно, — сказал я. — Пусть звенит, мне нравится. Хорошо.
— Мне тоже. Алиса просто нервничает. Она… Как ты думаешь, китайцы её совсем вылечили? До конца?
— Похоже на то. Помнишь, как она палец позавчера порезала? До сих пор не зажило… А раньше… Китайцы в таких заболеваниях разбираются, можешь поверить.
— Да, точно… Значит, она теперь совсем нормальная?
Я пожал плечами.
— Алиса? Совсем нормальная? Это, братишка, не про Алису. Она… Сумасшедшая. Не безумная, нет, просто сумасшедшая, непредсказуемая. Она и так непредсказуемая, а после всего…
Она ведь всех убила. Всю свою семью. Такое бесследно не проходит. Такое…
Мне очень хотелось спросить — помнит ли она хоть что-нибудь. Пару раз даже уже почти спросил… Вовремя передумал. Кто его знает, что там у ней в голове, зачем ворошить… Это ведь страшно, жить с такой ношей. Пусть она сама и не виновата, но все равно.
Она плачет, я иногда слышу. По ночам.
— Ты смотри, не напомни ей вдруг, — сказал я. — Про всё.
— Я что, дурак?
— Мало ли. Пусть забывает, это даже лучше. Я бы хотел вообще все забыть.
— А я нет.
— Твоё дело. Алису не дергай, но…
— Что «но»?
— Ничего. Просто слишком она… Ровная, что ли. Шутки, старается держаться, старается быть веселой. А это трудно, очень трудно. Легко сорваться. А мне бы не хотелось, чтобы Алиса сорвалась. Пусть лучше спокойная остается.
— Просто надо за ней приглядывать… Ладно, жди здесь.
Я пошлёпал вверх. Мимо Маши проходить было страшно, казалось, что вот-вот она что-то скажет. Я не боялся того, что она сейчас на меня кинется, не боялся нападения, а вот того, что заговорит, боялся. Вот заговорит — и что с ней после этого делать?
Но Маша промолчала, проявила милосердие, а скорее всего, обратно впала в смерть. Летом, наверное, разморозится, пойдет бродить…
Отрубить ей башку я почему-то не мог, осторожно протиснулся мимо. Нашёл на балконе двустволку. Снег валился непробиваемой стеной, ветер пытался закрутить его в вихри, не получалось, снежинки слеплялись в комки прямо в воздухе и падали вниз с приглушенным чавкающим звуком. Первый раз такое видел. А если они начнут слепляться в шары ещё наверху? И по пути к земле станут только увеличиваться в размерах! Я представил — падают огромные, как шары для снеговика, снежинки, смерзшиеся и быстрые, и земля дрожит от великанского града.
Неба не видно. Давно его уже не видал, мы оказались точно внутри стеклянного шара, изображающего зиму, вязкий воздух и непрекращающийся снег, оттого, что кто-то без конца трясёт и трясёт этот шар, город, построенный внутри, уже давно обрушился, и зима уже устала, но хозяин шара продолжает и продолжает его трясти с безумным упрямством, с непонятной настойчивостью.
А может, его и нет, неба. Наша Земля сорвалась со своей оси и несется в космос, остывая с каждым часом, и нет теперь синевы, и солнца, а только звезды светят, а от звезд какой свет?