Все это выплывало из тумана в золоченых, лакированных и простых деревянных рамах, а позади громоздились подсвечники, сотни огней и натертый до блеска пол.
Туда я и свернул, спрыгнув с лестницы. Лестница сразу же исчезла, а я оказался перед мольбертом, на котором был распростерт чистый холст. Рядом, на сером столике, оказалось множество тюбиков и баночек. Из некоторых, открытых, торчали ручки кистей.
В памяти возникло: толстогубое лицо Эбы, мертвое дерево-исполин, опутанный водорослями «Добрый». Оказывается, я помнил все до малейшей черточки, до малейшего оттенка капризного цвета. Значит, мог воспроизвести.
За кисточку я взялся решительно и решительно бросил на холст первый алый мазок. Он удачно лег и походил на начало великого деяния.
Великое деяние я не совершил. Я не умел рисовать. Хватался за разные краски и кисти, но дрожащей рукой выводил лишь треугольники и линии. Где-то внутри меня жила рассинхронизация, и преодолеть её силой воли было невозможно.
Игроки не должны иметь иных потребностей, кроме как потребности играть и побеждать. Для тех, у кого появятся потребности, предусмотрительно отключены возможности.
С этим вашим решением я даже согласен. Подумать только — Раннинг-художник! Самому смешно.
Потом за мной пришёл Квоттербек. Солнца на нём уже не было, и я понял, что ему пришлось за мной вернуться.
Синие тени снова лежали у его глаз, губы сжались, линии скул наметились резче, и он показался мне самим воплощением Аттама — сильным разгневанным воином… Я собирался пойти за ним, но вышло так, что ко мне прирос и мольберт, и столик, я казался раскрашенным чучелом и стыдился отсюда уходить в таком виде.
— Раннинг! — выкрикнул Квоттербек. — У тебя больше нет времени! Выходи, черт бы тебя взял!
Он пытался закрыть переход, но видел меня не там, где я был на самом деле. Его руки неизменно цеплялись за пустоту.
— Раннинг!
Я уже смирился. Я держал в руках кусок измалеванного холста, в моем боку засел кусок стола, а кисти торчали в хребте, как иглы древнего ящера.
Квоттербек повернулся, ища меня взглядом. У него было сосредоточенное внимательное лицо, и даже глаза блестели.
И ему удалось. Удалось меня разглядеть — видимо, в том же обличье, что навязал мне проклятый переход, потому что Квоттербек удивленно покачал головой и сказал:
— Да не бойся ты. Никто не будет над этим смеяться.
Тогда я пополз к нему, громыхая столами, мольбертами и расплескивая разноцветные краски.
Он взял меня за запястье и выдернул из перехода, как морковку из грядки.
Обычно мои путешествия по переходам заканчивались пробуждением у костра, но на этот раз я очнулся в каких-то сырых кустах, сверху на меня капала вода, а по земле продувал ледяной ветер. Шлем валялся рядом.
Трава, влажная и тоже холодная, стелилась низким ковром. Серый его покров волновался. Надо мной в небе бил лопастями штрафной вертолёт с желтым солнцем на борту. В тонированных стеклах отражался волчий прищур поднимающейся на небо луны.
Вертолёт лег боком и понесся вниз, длинным лучом света на мгновение осветив застывшую фигуру Квоттербека, сидящего на корточках Лайна и Тайта, единственного, чье лицо удалось увидеть. Это было злое нервное лицо. Кусочек заячьего меха на шлеме Тайта подпрыгивал под натиском воздушных потоков.
Вертолёт навис над самой травой, покачался немного направо-налево, выискивая нужное равновесие, и показал боковой чёрный проем.
Тайтэнд пошёл, ссутулив плечи. Я поднялся из этих проклятых кустов и потащился к Квоттербеку. Мне хотелось узнать, почему он не заступается за Тайта, не просит для него второго шанса.
Квоттербек точно знал, зачем я к нему приполз, потому что тут же приказал молчать, и я молча стоял и смотрел, как Тайт забирается в вертолёт, как затягивается чёрный проем и как Лайнмен опускает голову и лезет в сумки, делая вид, что должен заточить какой-то нож.
Потом все стихло. Вертолёт отгремел своё, ветер унялся, говорливого Тайтэнда с нами больше не было. Трещали только изломанные мной кусты, но и они скоро зарастили свои повреждения, и тишина стала абсолютной.
Она царствовала всего несколько секунд. Квоттербек совсем не дал ей времени.
— Организовываем стоянку, — сказал он и первым сбросил рюкзак с плеч.
Лайнмен покорно молчал. Если бы не это обстоятельство, то таким же образом молчал бы и я. Но Лайн показал мне какую-то животную обреченность, потому я в противовес ему набрался боевого духа. Руки покалывало, затылок горел, сердце билось, гоняя по венам чистый адреналин.