Лайн откашлялся и взвалил его на плечи. Квоттербек кивнул ему, набросил на лицо экран шилд-кавера и раскидал по нашим шлемам информацию о предполагаемом маршруте.
Я увидел изрезанный берег какого-то водоема и кубик большого города, стоявшего прямо на побережье. За все утро я не произнес ни слова и сейчас смолчал, хотя хотел узнать — почему мы не идём разведкой? Как узнать, за кого болеет линия? Неужели ввалиться в неё наобум, без медикаментов и заряженного оружия?
Так, почти налегке, мы побрели через серебряное поле, шурша жесткой травой, местами доходившей до пояса. Я обернулся однажды, пытаясь запомнить это место, но позади небо слилось с горизонтом, и запоминать оказалось нечего.
Лайнмен шёл за Квоттербеком, а я замыкал цепочку, упрямо глядя в его спину. Тогда я и заметил, что термоструктурная защита начала плавиться. Защитный пласт свернулся по краям и сморщился. Кое-где виднелись застывшие капли.
Солнце набирало силу и на пятой линии должно было стать нашим проклятием. Что я ощутил? Гордость за преодоленные трудности, уверенность в победе и досаду — Квоттербек, который предал Тайта, снизил наши шансы.
Несколько часов пути, что мы шли по серебряным ножам травы, я боролся со своими эмоциями, искренне надеясь не выпустить их наружу. Квоттербек сказал — что ты знаешь кроме правил? Я что-то точно знал, но не мог облечь это в слова. Мне приходило на ум слово «братство», и казалось, что непобедимым оно было именно потому, что никто никого не предавал и не отправлял на штрафную ради правил. Но без правил не было бы Матча, а без Матча чем жить Игрокам — нам, идеальным и великолепным бойцам за победу?
Выходит, Квоттербек был прав, но мне почему-то не становилось легче.
Я старательно откинул эти мысли, и они заменились воспоминанием о вчерашней истории об убитых Игроках. Стало ещё хуже.
Великий Аттам, подумал я, почему мне достался именно этот Квоттербек? Почему именно он, вместилище баек и страшных историй, представитель древней и наверняка устаревшей серии? Почему не молодой и свежий, весёлый Квоттербек моей мечты? Яркая индивидуальность, отличный от других и, может, тоже с каким-нибудь сумасшедшим цветом волос?
Я думал так, но одновременно осознавал, что, если бы меня и моего Квоттербека связали вместе и кто-нибудь сунулся к нему с ножом, я бы сделал что угодно — руки бы себе отгрыз, но защитил его, не дал ему умереть.
В общем, во мне не было ни капли смирения.
Вся моя серия такая или я один отличился?
Добавьте раствора. Боль путает мысли. Я хочу быть последователен, а сейчас пропускаю детали: например, забыл сказать, что при пересмотре оборудования и припасов я не заметил исчезновения одной очень важной вещи.
То, что я счел обычным водоемом, оказалось бескрайним морем какой-то жирной липкой черноты. Волны по ней не бегали, да и вообще не шевелилась эта дрянь в своих берегах и только ближе к земле становилась пыльной, густой и грязной. Мы шли по берегу, Солнце радостно пищало за плечами Лайна, а тот кашлял, перекрывая этот писк. Я косился на густую черную жижу. За полчаса нашего шествия её спокойствие разбавила только торчащая вертикально сухая ветка. Квоттербек искал что-то глазами и в конце концов приказал нам остановиться.
— Лайнмен, — сказал он и кивнул на море чёрной дряни, — этим можно накормить «Иглу».
Лайн покосился недоверчиво, помотал круглой головой.
Я присел на корточки и потрогал жижу. Она дико воняла и маслилась на пальцах.
— А что это? — спросил Лайн, не решаясь скармливать «Игле» неизвестно что.
— Прародитель всех реактивов, — ответил Квоттербек. — Сейчас этим кормят буровые установки. «Игле» с трудом, но сойдет.
Лайн поверил. Сбросил на мелкий песок Солнце и распаковал «Иглу». Вскрыл её брюхо, обнажив длинный мышечный мешок желудка, и, зачерпнув чёрной дряни, влил её внутрь. «Игла» чавкнула, закрывая желудок, тихонько зажужжала и через несколько минут зажгла лёгкий зеленый огонек, показывая, что принялась за переработку пищи в заряд.
Пока она трапезничала, Квоттербек крутил карту так и сяк, то приближая её, то отдаляя. По всему выходило, что мы находимся прямо напротив города, но никакого города не было в помине — песчаные барханы и неподалеку разбитая взлетно-посадочная полоса, в трещинах покрытия которой росли какие-то сухие веники.
Я пошёл туда, нарочно не спрашивая разрешения и не прося прикрытия. Мне казалось, что на открытом, хорошо просматриваемом пространстве нет никакой угрозы и это самое лучшее место, чтобы выразить своеволие.