Волк подрос. Вернее, поправился. Раньше он был таким тощим и скелетным, как крыса, а теперь стал круглым и эллипсовидным. Я испугался, что это у него глисты и пузо от этого расперло: если глисты, то надо ром в пасть вливать и давать жевать соты, а тут ни рому, ни сот, а если прижились глисты, то…
Не глисты. Просто Волк отъелся. Разжирел, по-щенячьи разжирел. И подшерсток ещё вылез, так что Волк стал походить на меховой рыжий мячик, я поймал его за лапу и подтянул к себе.
Теплый и пушистый. И совсем не мрачный. Хотя хвоста нет. То ли зайцы откусили, то ли дикие. А может, дверью прищемило, отсох помаленьку. Где-то тут прищемили… Вот у позапрошлого Волка не было хвоста, и поэтому у него случались трудности. Он если прыгал, то всегда немного промахивался — волк в полете ведь хвостом рулит.
Я сел. В этот раз меня не повело, удержался. Даже на ноги поднялся. И оглядеться смог.
Приближался вечер, все вокруг было желтым от света и от листьев, я однажды какую-то книгу читал: там писали, что тот, кто любит желтый цвет, любит власть. Я желтый люблю. «Как управлять людьми» — так книга называлась.
Лагерь был хилым. Пять шалашей. Рядом тоже кривился шалаш, видимо, меня в него вносили на ночь. Вообще, дикие живут в норах. В мерзких грязных подземных норах, как черви, как крысы, как выхухоль болотная. Вот эта их вонь — она от земли исходит. Они пропитываются земным духом и воняют. Когда я устраивал набег на их поселение, я всегда так делал — находил какую-нибудь пластиковую штуковину, обматывал её немножечко берестой, поджигал. Береста разгоралась, и пластмасса тоже занималась, и тут я все это тушил. Все пускалось сильно дымиться, и после этого надо было кидать эту штуку в нору. Дым получался на редкость едким, так что скоро дикие в норе начинали задыхаться и кашлять. Но терпели. Долго всегда терпели, выскакивали, только когда уже совсем невмоготу становилось.
И я их встречал.
Нет, я не всех их убивал, только диких. Ни одну дикую, ни одного дичонка я никогда не трогал. Смысл всего этого ведь не в истреблении был, а в том, что надо их было в острастке держать, чтобы не наглели. Да и не зверь я, чтобы всех направо и налево убивать.
Тут нор не наблюдалось, на поверхности что-то все располагалось, на скорую руку. Самих их, кстати, тоже не видать, только Глазунья. Даже Рыжий куда-то делся, наверное, пошёл за мухоморами или личинок каких раскапывать. Глазунья сидела ко мне спиной и что-то делала. Я подошёл к ней, она, конечно, меня услышала.
— Привет, — сказал я.
И тут же из кустов выскочил этот её друг и встал между нами, принялся тыкать меня пальцем. Я не стал уже его бить, пусть, они тут главные вроде как. Он меня ткнул, а я отодвинулся, не стал эскалацию затевать. А Глазунья на дикого так зыркнула, что он смялся и в сторону убрался.
Глазунья усадила меня перед собой и смотрела на меня целый час, наверное. И улыбалась. Я заметил, что улыбка у неё красивая, все зубы белые и целые. Обычно у диких зубы — гниль, они от вони у них гниют, а у Глазуньи ничего были, даже очень хорошие. Сидела, улыбалась и смотрела. Что это с ней, интересно? Мне даже как-то неловко сделалось, я принялся оглядываться, думал, что у меня за спиной кто-то там стоит такой… Нет, никого.
Так мы и сидели. Пару раз я собирался отойти, но Глазунья с улыбкой брала меня за руку, и мне приходилось оставаться. И так до темноты почти. Другие дикие, между прочим, так и не появились.
Ночью было холодно. Я старался подгрести под себя побольше еловых веток и даже земли, но это плохо помогало, холод все равно втягивался. Диким что, они привычные, а мне плохо. Я пробовал согреться Волком, прижимал его к себе, но толку от него было мало, тепло образовывалось лишь в месте, где Волк прижимался. Помучившись, я вспомнил про старый способ борьбы с холодом. Надо лечь на спину, спрятать руки под задницу и лежать не шевелясь, сначала будет холодно, но надо терпеть и не дрожать, потом постепенно-постепенно тепло станет распространяться, и ты уснешь спокойно. Правда, к утру несколько похудеешь.
Утром я тоже проснулся не сам. Но не от того, что меня лизали в нос. Проснулся от взгляда. Кто-то смотрел на меня. И я проснулся.
Дичата. Трое. Они сидели метрах в двух и разглядывали меня внимательно. А один из них был рыжим. Точно той же масти, что и большой Рыжий. А рожа не знаю, похожа или нет — слишком грязная, точно он всю ночь спал лицом в луже. А тот, что с краю был, ещё и дразнил Волка дохлой ящерицей. Были эти дичата тощи и малорослы и угрюмы, как все дичата. Я вот читал, что дети не должны быть такими, они должны все время радоваться и пребывать в хорошем настроении, носиться и подпрыгивать. Наверное, дичата оттого такие, что жизнь у них невеселая, в норе не очень-то повеселишься…