— Быстрее бы, — вздохнула Анечка, нервно щипая рукава своего белого халатика. — Мучается же. Слава Аттаму, они сейчас совершенно другие, — она подмигнула Андрею. — Правильно переняла?
— Да, — ответил Андрей, думая о другом.
Раннинг, изуродованный, запакованный в эту раритетную колбу, маленький, почти безжизненный Раннинг хранил свою тайну упорно, как хранил её три сотни лет назад. Он был непобедим — и Андрей чувствовал, что время просто утекает сквозь пальцы и никогда никому не добраться до последней во Вселенной колонии тетракла, не изучить таинственную землю Кремани, не распотрошить месторождения драгоценных камней в устье Желтой реки, где обитал брошенный «Добрый»… Пять миров захлопнул Раннинг, пять полных ресурсов миров закрыты на ключ его непробиваемым упорством.
С ним возились ещё после закрытия памятного сезона на поле Последней Анестезии, за неимением лучшего пытали и кромсали так и сяк… А потом просто засунули на полку, потому что — бесполезно…
— Интересно, что ему снится? — спросила Анечка, заметив судорожное подергивание опущенных рук.
— Наверное, он снова бегает, — ответил Андрей и отошел от колбы.
Пройдя дезинфекцию в синем отсеке, он миновал длинные коридоры, посторонившись раз, когда мимо прошествовала колонна новой серии Лайнменов — сосредоточенных, тяжелых из-за впаянного в живую плоть навесного оборудования и совершенно безучастных из-за особой структуры изрядно подправленного мозга.
За Лайнменами семенил куратор, на ходу что-то черкая по световому экрану блокнота.
На улице было непривычно тепло. Андрей закатал рукава летнего свитера и купил стаканчик ванильного мороженого у катящей мимо круглой тележки. У входа в тенистый парк, выращенный пару дней назад, он купил ещё и газету — хотя и знал наверняка, что ничего нового в ней не окажется.
Так и было — прежние истерики на тему истощения интеллектуального ресурса и почему правительство до сих пор не открыло тайну месторождения последней колонии тетракла. Слышали звон, называется. Месторождение им подавай.
Раз такие умные — идите и сами пытайте этого несчастного Раннинга…
Андрей поморщился. От мороженого заныли зубы. Потрогав языком их гладкую поверхность, подумал — к врачу бы… И тут вспомнил, что сам врач.
Как врач Андрей понимал, что Раннинг и не человек-то, по большому счету. Да, боль чувствует, но боль чувствуют и полные биоты: электричеством пробьешь — корчатся, стонут. Но это ничего не значит, просто реакция живой плоти, никак с человечностью не связанная.
Костюченко вскинулся, тарабанит доклад на тему психологических особенностей Игроков того поколения. Воодушевился. Нужно его остановить, пока не поздно, не дай бог, общественность прознает… Не дай Аттам.
Растаявшее липкое мороженое Андрей выбросил. Все равно никакого вкуса, только боль.
Добыть бы Квоттербека той серии… Неужели нигде в запасниках не сохранились? Вдруг ему бы рассказал?
Да нет… не расскажет. Он своего Квоттербека отличит от сотни других — это точно. Подлог тут не сработает.
Не я должен об этом заботиться, подумал Андрей, поднимаясь с шелковистой травы, покрывающей пологий склон. Пусть лингвисты копаются. Мое дело — мозг. Последняя возможность — вдруг сумеем расшифровать память клеток?
При мысли о том, что придется выдвигать из распиленного черепа Раннинга мокрые от раствора полушария, снова заныли зубы.
Андрей, сказал себе он, хватит. О работе нужно думать на работе.
Он попытался думать о другом. Бродил по улицам, отмечая каждую складку дорожного покрытия, поднимал голову и щурился на солнце, и дошло до того, что к вечеру ощущал себя Раннингом.
Перед закатом он завернул в крошечный тропический бар и выпил бокал холодного белого вина, разложив перед собой пластинку «Линии». «Линия», повинуясь запросам, услужливо выбрасывала на экран старые фото. Вот знаменитый «Прыгун», одна из самых серьезных боевых машин того времени. Человек, стоящий рядом, не доходит «Прыгуну» даже до коленного сгиба. Вот «Добрый» — увалень-спасатель, а рядом — короб с оборудованием. Одеяло, сигнальные ракетницы, аптечка…
Это — свалка старых машин. Скинули, как всегда, на поля, населенные примитивными формами жизни.
Тетракл. Словно торчмя поставленный патрон. Как его описывал Раннинг? Черенки…
Тонны три тетракла — и цивилизация выйдет на новый виток, снабженная новыми идеями и смелыми теориями. Не будет тетракла — все угаснет. У человеческого мозга есть предел изобретательности, и он достигнут.