На этот раз Миша шёл в кабинет директора старыми ученическими тропами — то есть долго, бесконечно здороваясь и извиняясь, протискиваясь мимо кого-то. Приют был не самым маленьким заведением города, но и народу в нём было достаточно, чтобы использовать каждый метр. Последнее препятствие — анфилада из трёх комнат, в каждой идут занятия.
Наконец приемная. Секретарей директора Кривой не запоминал. Кажется, выбирал их Ефим Маркович по наличию одного качества — способности не впускать кого угодно и сколь угодно долго, при этом продолжая мило улыбаться и заставляя думать, что в принципе сам факт общения с этой прелестью стоит того, чтобы не попасть на приём к директору.
Рассадить десяток таких по периметру приюта — и можно смело отзывать военных. Враг не пройдет, враг обречен бесконечно пить чай в приемной. Скорость их ротации, вероятно, объяснялась только тем, что долго на таком посту не высидеть. Начинаешь жить все с той же улыбкой и с той же способностью не пропускать в любые двери. В личной жизни это должно сильно напрягать.
— Мне к Ефиму Марковичу… — Глупо, но Кривой не был уверен в ответе. — Мне назначено.
— Я знаю. Он ждет вас, — конечно же, она ему улыбнулась не сразу. Ей понадобилось время, чтобы перестать пялиться на его шрам.
В директорском кабинете ничто не говорило о недавнем бое. Стол на шести ножках стоял как ни в чем не бывало, будто и не довелось ему послужить щитом, на зеленом сукне ни пятнышка. Собственно, тот факт, что сукно было видно, и служило единственным напоминанием о бое. Казалось, встреча продолжалась, не прерываясь, с того самого момента, когда бульдозер ещё только готовился въехать в стену приюта. Дверь, засов — все как и было.
Директор пил. Вот такого Миша ещё не видел. То есть Кривой подозревал, что Ефим Маркович не относится к трезвенникам, но это была та часть жизни директора, куда не допускались ни нынешние, ни прошлые воспитанники. И за дверцей всё-таки оказался бар. Миша почувствовал странное удовлетворение от разгадки этой маленькой тайны.
Виски Ефим Маркович употреблял совершенно неправильно. Долго готовился к каждому глотку, пил и корчил такую гримасу, будто это был не достойный напиток двенадцатилетней выдержки, а что-то из лекарств — пить противно, но доктор прописал. Очередной глоток — очередная гримаса.
— Присаживайся!
Не поменялось ещё кое-что. Николай все в той же шляпе и плаще. И все так же — стоя. Хотя чему тут удивляться — это людям гражданским после тяжелой работы положено расслабиться, у военных просто меняется степень напряжения.
Кривой не смог ничего с собой поделать — подошёл к дверям на улицу, открыл. Бульдозер все так же изображал часть стены. Значит, не привиделось.
— Даже на очень пьяную голову, Миша, такое не почудится. Думаю, здесь и кактусы не помогли бы…
— Какие кактусы?
— Неважно. Ты помнишь то, чему здесь учился?
— Кроме фехтования?
— Кроме.
— Медитации, тренировки, посты… Вы взяли все худшее из монастырей Европы и Азии.
— Тебе это как-то пригодилось? Не торопись с ответом…
Кривой вспоминал. Как прошлой зимой попал под снежный завал и трое суток ждал, пока его раскопают. По всем расчетам, должен был замерзнуть. Ушёл в транс, очнулся уже в больнице — как новенький. Как уходил из-под пуль, бывало и такое, как гнал под дождём на скорости под двести и упрямо держал трассу, уж больно хотелось ещё пожить… Бывало всяко. Помнил и первую тренировку в приюте. Начиналось все буднично, пока воспитанники разувались, переодевались, сэмпай методично рассыпал по дощатому полу смесь песка с битым стеклом. Выходить босиком было больно и страшно. Но после пятидесяти кругов бега обычного, бега спиной вперёд, на корточках, прыжками, приставными, с ускорением и без — о стекле как-то уже не думалось. И пол казался мягким и желанным — упасть, полежать хоть минутку…
За все годы учебы воспитанники не болели, обходились без ссадин и травм, если только дело не доходило до жесткого спарринга или драки. Так было и потом, уже после выпуска.
Кривой, будто нехотя, признался:
— Наверное, помогло. У меня реакция получше, чем у среднего водилы. Я могу сконцентрироваться на важном, могу ждать кого угодно и сколько угодно. Что-то есть… Правда, я же не был лучшим…
— «Наверное» и «что-то»… Хотя насчет лучшего я бы поспорил…
— Лучшим был Стрельцов.
— Он был просто старше. Но сейчас не об этом.
Директор выбрался из кресла и пересел в почти такое же — к себе за стол, почти скрывшись за долинами и холмами из папок, отдельных листов и целых пачек бумаги.