Андрею пришлось оборвать его рассказ. Картина на экранах медицинского оборудования была настолько плачевной, что непонятно, за что хвататься: стимуляторы, обезболивающее, адреналин?
— Останавливаем, — сказал он и поднял руку. — Перерыв.
— Это черт знает что такое… — прошептал у его плеча Фред, дрожащими руками запихивая в рот мятную конфету. — Ты представляешь, что будет, если это вылезет наружу?
— Он врет, — сказала Анечка. — Кофе?
В руке она держала стаканчик с молочной пышной пеной.
— Невозможно, — сказал безымянный лингвист, забирая у неё стаканчик волосатой костистой лапой. — Я гарантирую… нет колебаний на приборах. Врать он не может.
— Внимание, — чистым женским голосом объявил динамик. — Расследование переходит в категорию «А-12». Внимание…
— Понеслась, — мрачно сказал Андрей. — Какая разница — врет он или нет? Нас запаковали.
Анечка тряхнула блестящей челкой.
— Правильно, — сказала она. — Основное Правило пересматривают по инерции — остатки серий того времени остались только в запасниках… И размораживать их никто уже не будет.
— Да, — согласился Андрей. — Только… если его Квоттербек действительно генетически являлся Раннингом, то это значит — они могли развиваться и выходить за свои рамки. Это человеческая черта, Аня. Хочешь поспорить?
— Потом, — ответила она и показала кончик розового языка.
— Эба, — назидательно сказал Фред, — прекратите… на рабочем месте.
— А ещё это значит, что мы должны прекратить допрос и дать ему умереть.
— Нет, — запротестовал лингвист, — материала мало. Основное Правило остается прежним… без паники, доктор, такое открытие могло быть решающим двести пятьдесят-триста лет назад, а сейчас — леди права, — последние серии давно уже просто исполнители.
— Откуда вы знаете, что у них творится в голове? — вдруг задумчиво сказал Фред и всей пятерней почесал жесткую короткую бороду.
— Фу, — сказала Анечка. — Что будет, если Костюченко узнает… он и так как акула вокруг лаборатории вьется. Психологию Игроков сочиняет.
— Категория «А-12», — напомнил Фред и посмотрел на замершего в колбе Раннинга.
Тот, мученически вывернув руки, висел в плотных пластах синеватой жидкости и смотрел вниз осмысленными ясными глазами.
— Бедный, — снова сказала Анечка. Раннинг перевел взгляд, и она вдруг отступила, уронив свой стаканчик. Тёмные кофейные брызги ударились в белоснежную ткань халата.
— Начали! — выкрикнул Андрей, зафиксировав улучшение.
Анечка молчала, растерянно разглядывая халат. Лингвист тоже молчал. Фред ожесточенно чесал бороду и делал вид, что занят этим безмерно.
Оставался только Андрей.
— Раннинг, — сказал он. — Можешь рассказывать дальше или сменим фазы?
— Ты с ума сошел, — вполголоса пробормотал Фред.
— Могу дальше, — помолчав, ответил Раннинг.
— Выкинут тебя отсюда, Андрей… Мозги в хлорке прополоскают и выкинут…
— Не останавливайте меня больше, — попросил Раннинг. — Это почти конец.
Он меня не убил. Мы вместе хоронили Лайнмена. Саперными лопатками, добытыми в «Пыже», копали яму, похожую на ту, куда по вечерам закатывали наше Солнце, только прямоугольную.
Я рассказал Квоттербеку, как все произошло, и он только плечами пожал.
— Хорошо получилось.
— Хорошо?
— Да. Он семь лет заявки подавал — иногда проходил, но Квоттербеки отклоняли на первой линии. Какой-то дурак протащил его, раненого, через переход. Переход зафиксировал ранение, и Лайнмена дисквалифицировали. Оставили в Храме — он там оборудование таскать помогал.
Я представил Лайна в роли носильщика. Картина получилась отвратительной. Вспомнилась и кошка — Искра, он сказал… Аттам, сильный, умелый Лайн — семь лет в команде с маленьким зверьком.
— Он не дошел бы до конца, — сказал Квоттербек, ровняя стену ямы острием лопатки короткими заученными движениями. — Четвертая линия — предел.
— Зачем ты тогда его взял? — ляпнул я.
Квоттербек посмотрел искоса. Я вспомнил собственную тайну, отданную ему на первой линии, вспомнил Тайта с его экспериментальным геномом и прикусил язык.
Потом я узнал, что Лайн два года гонялся за Матчами, в которых участвовал наш Квоттербек. Это был его единственный шанс попасть на поле, и с выбором он не ошибся.
— Ничего хорошего всё-таки, — сказал я. — Он мог бы и дальше ходить с тобой.
— Мог бы, — безмятежно ответил Квоттербек и вдруг улыбнулся.
Улыбался он одними губами, а в глазах было что-то… вроде затвердевшей кровавой корки, которую приходится взламывать ножом, чтобы рана не задохнулась.