— Надо же, открыл ещё парочку борделей?
Изя вздохнул, по всему, тема борделей была ему желанна, но недоступна…
— Паломники валят. У Шутника их никогда особо не было, а тут…
— На Волхонку?
— Питается…
У каждого из шестерки первых падших, ждавших своего часа тысячелетиями, было своё место для паломников. У Купца — ГУМ, у Охотника — Патриаршие, у Мертвеца — Красная площадь, что ни разу не странно, у Доктора — Павелецкий, что, вероятно, тоже с чем-то связано. Своей Мекки не было только у Привратника. Фактически, кроме упоминаний другими падшими, ничто не указывало на то, что он вообще существует. Но если он есть, то находится он в одном месте — там, где все начиналось, в доме на Софиевской набережной, 26/1.
Запах Изи ослаб. Из кафе вышел турист — было понятно, что турист: новенький рюкзак, бейсболка из сувенирной лавки и, конечно, фотоаппарат из новых модных, с зумом до самого синего моря. Изя пошёл обработать свежее тело, авось удастся выжать копейку.
Это было кстати, кстати было и то, что Изя не только не здоровался, но и не прощался, иначе пришлось бы что-то объяснять. Понять, когда Изя врет, а когда нет, было нереально. Изя верил в то, что говорил. Ни один детектор лжи не помог бы. Так что Антон мог просто не верить, с вероятностью процентов в пятьдесят все будет хорошо — никаких Сдвигов, никаких Дворников.
Антон отлепился от стены кафешки, поправил ремень сумки. Когда Изя закончил с туристом и, спрятав деньги куда-то глубоко под бесконечными слоями своей одежки, оглянулся, Антон был уже слишком далеко, чтобы было смысл кричать ему вслед. Изя и не кричал. Изя Корчевский вдруг перестал горбиться и, выпрямившись, внимательно смотрел вслед Антону. Если бы Антон обернулся, он увидел бы, что Изя стоит по стойке смирно с естественностью, доступной лишь кадровым военным.
По логике, Антону надо было в метро — в подземке Дворника не видели никогда. Нырнуть под красную букву «М», вон светит — два шага и привет, синий вагончик… Но после прошлого раза Антон зарекся. Если бы идти было не час, а пять, Стрельцов все равно предпочел бы пешком. Один раз повезло выбраться, второго раза не будет.
Антон не хотел себе в этом признаваться, но то, что он был одним из самых успешных торговцев, объяснялось только одним. Он не боялся Москвы — он ей не доверял. Чувствовал на коже взгляд зверя, протянувшегося улицами, раскинувшегося площадями, вверх ударившего домами и башнями, вниз ушедшего эскалаторами, туннелями, колодцами. Ждал, когда потянется, — ответить ударом на удар не мог, оставалось только держать дистанцию.
Камень с крестом в начале Кутузовского. Все-таки это не дом — кусок скалы. Откуда бы? Ледник принес? Опустился на колени. Глупо — спиной к проспекту, только пока помогало — что-то же должно было помогать возвращаться?
Шорох — тихий-тихий — то ли есть, а то ли показалось. Кто-то другой, более смелый, вернее, не слишком умный, не обратил бы внимания. Кто-то другой, более решительный, бросился бы к стене Периметра. Антон — замер. Снова тихо, может, какая тварь мимо шла, может, просто ветер? Обычно рядом с Периметром все спокойно, только слово «обычно» трудно проговаривается в этом городе.
Шорох, шелест — на этот раз ближе. Рядом. Словно тень поднялась с земли. Встала и обрела плоть. Наверное, есть случаи, когда приметами стоит пренебречь. Сердце — предатель — колотит в грудину. Не дышать. Не моргать.
Чёрные шины не катились — стелились по асфальту. Будто создавали их с дорогой единым целым и лишь со временем отделили подвижное от неподвижного. Литые диски в человеческий рост, не машина — кабина, подвешенная между тремя колесами, — два спереди, одно, поменьше, сзади. Водитель — сделанный в том же цехе. За два метра ростом, перетек из кабины на землю, уперся сапогами на толстой подошве в брусчатку. Чёрные кожаные штаны, переливающийся от темно-синего до серебристого фартук на голое тело. Бледная кожа, лысый череп. Руки — сплошные жилы под тонкой кожей. Для гармонии не хватало татуировок и мощного пирсинга. И глаза. Неправильные. Такие пригодились бы восточной принцессе — с поволокой, огромные карие капли — кажется, сейчас заплачет — вытекут, останутся мертвыми пустые глазницы.
Антон так и смотрел не мигая, как водитель трицикла приближается к нему с видом энтомолога, обнаружившего редкую, при этом особо ядовитую разновидность какой-нибудь тропической осы.
Антон уже не старался быть неподвижным, он не смог бы шевельнуться, даже если бы захотел, правда, и водитель старательно держал дистанцию, перемещаясь по дуге, в фокусе которой был Стрельцов.