Наверное, это были слова. Слишком низко, глухо, слишком медленно, чтобы понять. Антон даже не успел попытаться, когда гигант вышел из своего экипажа, подошёл к Стрельцову, который все так же не мог шевельнуться… и ударил. Раскрытой ладонью в грудь, так, что по всему телу дрожь. Боли не было. Было чувство, что с ним сделали что-то неправильное, искривили, сдвинули. Так бывает, когда заскакивает сустав, и пусть ничего не болит, невыносимо хочется дернуть рукой, поставить сустав на место.
Гигант уже поднялся в кабину и бесшумно двинул — в сторону центра. Не торопясь, а и десяти секунд не прошло — точка в конце проспекта.
Антон опустился на камни мостовой. Рядом лежал булыжник, вывороченный сапогом водителя трицикла. Намеки нужно понимать. До Антона наконец-то дошло, что именно ему сказал водитель. Это было странно. Как проявившийся негатив, так же отчетливо Антон осознал смысл фразы, которую минуту назад не пытался запомнить, да и не мог понять. «Дворник тебе поможет».
Ну да, кто же ещё? Дворник. На этот раз Изя не соврал.
Повернуть назад. Только отдышаться, встать и — до ворот Периметра рукой подать. Сейчас, как же! Стрельцов тяжело встал, выдохнул, поправил сумку на ремне и шагнул в сторону центра. Не потому, что смел, и не потому, что упрям. Стрельцов разучился жить без своей Елены. Ему было плохо, когда он просто пытался себе представить, как это — без неё? Так привыкают к тому, что утром светает, так больно, если скажут — дальше только ночь. Антон просто хотел, чтобы не было больно. Больше ничего.
Стрельцов свернул во дворы. Это Дворник может ездить по Кутузовскому, Антон рисковать не будет. Пусть пока ещё не видно машин, пусть и рано, он по проверенному маршруту — дворами, мимо поросшей красным мхом трансформаторной будки, по берегу Ловчего озера. На самом деле, какое оно озеро — так, вечная лужа на прогнувшемся асфальте. Пусть в Москве не бывало совсем уж жарко, но и того, что бывало, должно было хватить, чтобы осушить озеро глубиной в пару сантиметров. Должно было, но не хватало, вероятно, нужно было что-то помощнее солнца для такой работы.
Ещё комары. Не кусаются, вьются в воздухе — прямо перед глазами, пытаются сбить с пути.
Убогая тропинка между озером и будкой, чуть правее в сторону — красный мох вопьется, никакая ткань не убережет — взрежет, вгрызется и не отпустит. Чуть левее — озеро, на то и ловчее, выбросит волну — и откуда возьмется на такой глубине, — затопит, сшибет с ног, не выпустит, затянет на своё дно — захлебнешься в столовой ложке дворовой воды. И не останется ничего — ни одежды, ни костей, так же будут слегка дрожать волоски мха, так же время от времени пробегать рябь по поверхности.
С последнего раза — ничего не изменилось. Антон шёл не думая, ноги сами помнили — шаг рядом с битым кирпичом, теперь прыгнуть в сторону канализационного люка, но не наступить. Теперь в сторону грибка на детской площадке — точно по прямой от люка, и можно будет отдышаться. Дальше будет легче — с этой стороны Кутузовского, если не нарваться на охотящегося падшего, можно ходить без опаски.
Комары кончились. Как отрезало. Антон медленно повернул голову — в этом месте, под вылинявшим мухомором, он переводил дыхание каждый раз, пройдя мимо озера. Он как раз собирался выкурить сигарету — так хорошо, так сладко затянуться, только что пройдя по краешку беды… Комары не боялись сигаретного дыма, но каждый раз, закуривая здесь, он надеялся — вдруг улетят. На этот раз получилось — комары сгинули, одна незадача — он ещё даже зажигалку не вытащил.
Есть такая штука — поверхностное натяжение. В детстве Антон обожал наливать в стакан воды чуть больше, чем он должен был бы вместить. Смотреть сквозь миллиметровую стеночку влаги, возвышающуюся над краем стекла. Сейчас детская забава превращалась в кошмар.
Ловчее озеро уже не было лужей. Вода поднималась, не разливаясь по двору — хрустальной колонной, вверх, немного кренясь то влево, то вправо. Надо бы бежать, только по Москве бегать нельзя. На испугавшегося много охотников — вмиг проснутся, прилетят. Что угодно, а бежать в этом городе нельзя.
Антон боком двинулся с места. Слева в доме — арка, выход на проспект, если что, можно укрыться, у каждой твари в Москве своя территория, вопрос только в том, где именно проходит граница… Стрельцов двинулся к арке, хотя заходить под них не посоветует ни один ходок. Пока прямо — подальше от озера. Считать. Один шаг, второй… Сам себе загадал — если сто шагов сделаю и ничего не случится, значит — спасся. Сотня шагов прошла, пошла вторая, и тут ударило. Вода, кажется, забыла, что должна быть мягкой, податливой, ударила по земле — жестянкой в бетон, зашипела и поползла — прямо, не замечая ложбинок и трещинок, подъемов и спусков, к Антону, ближе и ближе — нестрашный, весёлый ручеек.