Генерал тяжко вздохнул. Рука потянулась за стаканом, тот снова был полон, снова недолго.
— Давай начнем с самого простого. Любопытный пистолет ты с собой носишь. Не поделишься, где взял?
Парыпин вытащил Гласе Ган и осторожно, будто опасаясь, что тот сам выстрелит, покрутил, рассматривая причудливую форму и странный материал.
— Подарили. Тем более что вы же теперь и с обычными пускаете…
— Подарили? Антону Стрельцову такое подарить не могли. Мне такое не дарят. Керамику покупают, и за очень большие деньги. Снова нестыковка… Ладно, переходим ко второму пункту повестки. Как ты выжил, Стрельцов? Пушка тебе бы точно не помогла.
— Не знаю.
То ли генерал все же отдал приказ, то ли нервы начали сдавать, только Антон явственно чувствовал тепло в районе кистей и лодыжек. Пока только тепло. Захотелось срочно ответить на все вопросы, а ещё лучше поменяться местами с генералом и продолжить беседу.
— Антон Стрельцов, ты, когда въезжал в Москву, не видел, в какую сторону пушки и пулеметы нацелены? Или ты не заметил, с какой стороны от Периметра минные поля? Ты же местная легенда, мать твою, ходишь и все никак не сгинешь. Тебя на входе обыскивают, это что — я боюсь, чтобы у падших не прибавилось пистолета или ножа? Падшим нужны ножи? Если они захотят — у них будет все, и я узнаю об этом последним. Я здесь, чтобы никакая зараза даже не думала сунуться сюда, а не отсюда! Если им захотелось, чтобы прошли люди с оружием, то люди прошли. А вышли потом люди или так там и остались, так мне это без разницы.
Было не страшно. Когда тонешь в трясине — чего уже бояться? Он слишком устал, хотелось, чтобы все закончилось, уже все равно как… Просто сидеть и ждать, надеяться, что заканчивается все.
Парыпина прорвало, видно, говорить было мало с кем. С учетом того, что именно говорил генерал, в судьбе Стрельцова возможно немногое и в это немногое точно не входит перспектива что-то кому-то разгласить…
— Стрельцов, ты думал, Москва — это резервация такая? Зона особого режима? Туризм, сувениры, экзотические развлечения… Москва — это большое сосалово. Резервация — это вы, там, за Периметром, хоть в Питере, хоть в Нью-Йорке — без разницы. Им ведь не деньги ваши нужны. То есть, конечно, деньги они берут за все, что можно и за что нельзя. Но важнее, чтобы такие, как ты, приезжали сюда, тратили себя.
Со всего мира сюда валят — надеются. Отработать контракт и вернуться богатым. А то и просто — дикарями. Думают, артефакты на деревьях висят. Пачками гибнут, а новых — все больше.
Мои ребята каждый месяц со стоянки машины перегоняют скупщикам. Вечером дежурный обходит, прикидывает, кто вернется, а кому уже колеса без надобности.
Движения генерала оставались все такими же точными. Он выпил очередную половину стакана. Поставил на ребро — стакан замер под углом сорок пять градусов, будто тоже был военнообязанным и без команды падать — не моги.
— Умеешь так? А я умею! — Стакан опустел, а генерал все так же трезв.
В руках и ногах было все ещё только тепло, но горячее не становилось. Может, всё-таки Антону показалось?
— Господин генерал, а почему бы вам танки не развернуть? — Стрельцов слышал свой голос будто со стороны, и мысли тоже казались чужими. Ему было все равно, но его голос продолжал: — Говорят, у вас и бомба есть, говорят, у вас все есть…
— Есть. Каждый. Кто в Москву едет. Мне платит, — водка наконец-то взялась за дикцию генерала. — Могу купить. Чего пожелаю. Только будет так, как есть. Антон Стрельцов. Как ты выжил?
— Если расскажу — отпустите?
— Нет.
— Тогда в чем смысл?
— Как скажешь…
Генерал, уже, кажется, схвативший нужный градус, мгновенно протрезвел. Шея налилась красным, потом побагровели щеки, когда багрянец добрался до носа, Парыпин тяжело поднялся, двинулся к дверям:
— Сейчас будет тебе смысл, подумай, может, всё-таки ублажишь старика?
Дверь генерал решил не закрывать — через окошко смотреть неудобно. Вероятно, рассчитывал, что Антон будет его развлекать. Железо нагревалось быстро. Антон не почувствовал жара — сразу пришла боль, и было уже не понять где, разлилась снизу вверх, слева направо. Пришла уже не как чужая, пришла как родня — куда уж ближе.
Наверное, генерал решил, что Антону стало плохо, — тот выгнулся, прижигая затылок о железную спинку стула. Генерал приказал отключить ток. Он не жалел Стрельцова. Просто нужен он был ему пусть и поджаренный с кровью, но всё-таки живой.
Парыпину казалось, что он смотрел, не отрываясь. Но все же что-то он пропустил. Оператор у пульта посмотрел, не отрываясь, как тело пленника выкручивает от раскаленного металла, но тоже не увидел.