— Много чего сможем…
Кривой все так же смотрел на куб. В самом крайнем случае приюту ещё очень долго не нужны будут никакие спонсоры. Отпилил кусочек — и год не бедствуешь. Никакого восторга эта груда драгметаллов у него не вызывала. Это было странно, но он точно мог сказать, для чего эта штука предназначена. И дело было вовсе не в том, что он узнал какие-то детали. Есть определенность формы и характер линий — самолёт полетит, только если он красив. Этот куб был полон той тяжеловесной уверенности, которая есть только у одного рода творений рук человеческих — не перепутать. Эта машина была предназначена для уничтожения. Каждой своей шестеренкой, как её ни назови. И он не завидовал человеку, который окажется в гондоле: оттуда, изнутри, наверняка кажется, что все детали адской машины нацелены прямо на тебя.
— Директор, вам нужна ещё какая-то деталь для этой штуки?
— Последняя. И привезешь её ты.
Они спустились и двинулись обратно, Кривой все оглядывался на машину, и странно — каждый раз она выглядела иначе, Михаил уже даже не был уверен, что это машина… Это было что-то… что постоянно надо подпитывать. Она его пугала. Последняя деталь? Никогда не будет у этой штуковины последней детали.
Слишком много всего для одного дня, у Кривого в такой обстановке голова рождала вопросы через паузу. То есть тот момент, когда надо бы задать, давно прошел, а пришёл — когда уже и спрашивать неудобно, и не факт, что вообще поймут, о чем ты. И все же он рискнул:
— Ефим Маркович, по поводу места для приюта я понял — его ваш отец нашёл, а откуда появились чертежи, формулы, инструкции? В старых книгах нашли? Если бы дело было только в том, чтобы их найти, вы бы точно были не первый…
До лаборатории было ехать не так уж и много, и директор держал паузу, пока не припарковал электрокар.
— Давай, Миша, так договоримся. Когда-нибудь ты узнаешь ответ и на этот вопрос, а на сегодня хватит и этого.
Глава 16
Животные, случись что неожиданное, пугаются и убегают. И только человек удивляется.
Двадцать восемь.
Если было холодно потому, что солнце только поднялось, а не потому, что оно уже село, то у него есть ещё двадцать восемь дней, чтобы выйти из Москвы и добраться до Питера. И хочется верить, что в обереге ещё осталась сила.
Он был все ещё жив и не один. Шевелиться было не трудно — невозможно, даже чтобы обозначить факт своего возвращения в сознание.
— «Крыло ангела»… Давно я не видел, как это работает.
Голос был неприятным — настолько низким, что смысл слов скорее угадывался — чтобы понять, непременно нужно напрягаться, прислушиваться — и все равно не привыкнуть. И даже до конца не понять — послышалось или все же кто-то рядом говорит… С ним уже кто-то так разговаривал, только Антон сейчас не мог вспомнить, слишком устал, даже чтобы пытаться.
Почему-то Стрельцов ожидал увидеть над головой бетонные плиты, явственно проступающие сквозь побелку. Именно такой потолок он видел, просыпаясь в казарме, каждое утро на протяжении всей своей службы в армии Балтийской республики. Сейчас потолок не просматривался, над головой что-то серое переходило во что-то тёмное.
В грязное. Тусклый свет сочился сквозь окно, которое частично заслоняла то ли доска, то ли дверное полотно.
— Пришёл в себя?
На этот раз поверил — не послышалось, кто-то есть рядом. Судорожно дернулся, на большее сил не хватило…
— Не бойся. Оберег твой в целости и сохранности. Завернут в бумагу, лежит, не вредит. Мне без надобности. Да и толку от него… Спи пока. Дворник обещал — Дворник поможет.
Антон не видел, кто с ним говорит. Голову было не повернуть. Дворник? Плохо, что не врач, хорошо хоть кто-то. В комнате с низким потолком, в метре от какого-то узкого помоста, на котором лежал Стрельцов, прямо на полу, скорчившись и все равно почти доставая до потолка, сидел Дворник.
За окном помалу разгорался новый день. Комната не становилась лучше — сумрак больше не скрывал того, что Антон лежал не на помосте, не на кровати, а на большом гробу, крышка которого почти полностью загораживала небольшое окно. Увидев, что Антон больше не пытается ни говорить, ни вообще что-либо делать, Дворник, даже не пытаясь подняться, передвинулся ближе к Антону, без усилий поднял толстую деревянную крышку и приладил её на место. Потом так же легко поднял гроб и вытащил его на плоскую, залитую смолой крышу одноэтажного дома-коробки.
Дворник встал над гробом, расправил фартук на животе и расставил руки в стороны, на секунду став похожим на огромную сороку с белыми тонкими крыльями. С его ладоней сорвались две молнии и ударили в крышку — не погасли, разгорелись каждая со своей стороны, потянулись навстречу друг другу и, сойдясь, взорвались ослепительной звездой под рассветающим московским небом.