Когда снова стемнело, Дворника не было ни на крыше этого странного дома, ни где-то рядом. Когда-то, в бесконечно давние времена, его называли Кузнецом. Разные времена — разные имена, он привык. Если бы кто-то встретил его в эту ночь, он очень удивился бы, как далеко Дворник забрался от Москвы.
На крышке гроба, если внимательно присмотреться, можно было различить черную полосу. Если наблюдать достаточно долго, можно было дождаться момента, когда от полосы отделится крохотная головка на длинной шее. Змея падшего все ещё была вместе с Антоном.
Девять дней в Москве шёл дождь, безнадежный, бесконечный, то грозящий все залить-затопить, то почти невидимый, обозначенный лишь кругами на воде, еле различимый сквозь мутные оконные стекла.
Девять дней Стрельцов пытался выбраться из деревянного ящика с намертво пригнанной крышкой. Он не знал, сколько прошло часов, и был не вполне уверен в том, кто он, да и жив ли вообще. Капля за каплей вода заполняла гроб, наконец Стрельцов захлебнулся и… продолжил жить.
Иногда ему казалось, что он сидит у окна, за окном идёт все тот же дождь, и сквозь его пелену виден остров, а на нём два одноэтажных дома под черепичной крышей и башенка, прилепившаяся между ними, убери дома — не устоит. Остров без деревца, без травинки, не остров — скала, домики и башня прижались друг к другу, и кажется, ещё один порыв ветра, ещё одна волна — сползут в море.
Одно окно. Огонь свечи — отсюда можно только угадать. Он уже давно должен был выйти под ливень, переплыть на островок и зажечь новую свечу. Больше некому. А он все сидит и смотрит на дождь. Если бы тучи разошлись, он точно так же смотрел бы на волны.
Его руки знали, сколько гребков понадобится, чтобы добраться до островка и причалить в единственном месте, где это возможно.
Он знает — здесь всегда штормит. Каждая волна расшибает лоб о скалу, и когда-нибудь камень не выдержит. Но пока у них есть цель полегче — его лодка. До сих пор ему везло. Чтобы повезло ещё раз — надо верить, пока же он способен только надеяться на ещё одно чудо. Поэтому он ждет.
Когда-нибудь он не сумеет добраться до острова…
На девятый день утро оказалось прозрачным, влага блестела, полируя каждый кирпич, каждое окно смотрелось гранью огромного бриллианта. Дворник поднялся на крышу, аккуратно пересадил змею в сторонку, поставил гроб на попа, прислонив об одну из вентиляционных башенок, чуть напрягся и вырвал крышку.
Вода хлынула, расплескавшись у сапог Дворника. Стрельцов выглядел, в точности соответствуя пословице «краше в гроб кладут». Однако открыл глаза и сделал шаг. Мышцы были будто из ваты, глаза слепило, но он был жив. Раны затянулись, остались шрамы — странные шрамы, которые никто не принял бы за следы от пулевых ранений: разные по величине, но одинаковые по форме, — всё тело Антона покрывали шрамы в форме капель. Белые капли на смуглой коже.
Дворник бережно отнес Стрельцова в подвал. Следующие сутки Антон проспал. Когда он проснулся, на улице снова моросило. У него в запасе оставалось ещё восемнадцать дней.
Он с трудом держался на ногах, но это была просто слабость. Антону просто надо было поесть, начать двигаться, чтобы тело снова слушалось. Цепляясь за стенку, на полусогнутых добрался до дверей. Подставил себя мороси, капли облепили тело, цеплялись, не хотели стекать, повел плечами — капли снова зажили обычной своей жизнью — сверху вниз, без остановок.
— Пришёл в себя?
Голос пришёл сверху, Дворник стоял на крыше и, выгнув шею, рассматривал Антона. Сейчас его фартук был почти прозрачным, цвета воды.
— Ты — Дворник.
— И даже соображаешь.
— Я теперь тебя лучше слышу.
— Ты теперь много чего лучше делаешь.
— Что со мной?
Дворник шагнул с крыши на землю, выпрямился рядом со Стрельцовым и тут же, будто ему не хотелось быть выше, присел прямо на мокрый асфальт.
— Иногда, если снять кожуру, под ней оказывается что-то ещё. У тебя оказалось.
— Сколько прошло времени?
— Как положено. Девять дней и девять ночей.
— Ты меня вылечил?
— Можно и так сказать. Думаю, у меня не было особого выбора.
Дождь все усиливался, Антон впервые в жизни стоял под потоками воды, не пытаясь укрыться, чувствуя каждую каплю. На какое-то мгновение ему показалось, что капли не отскакивают от его кожи, а пробивают её насквозь.