— Забавно, — Антон попробовал разогретую гречку как бы с мясом. — Пока горячее, вполне съедобно, — пытаясь и не обжечься, и прожевать, продолжил: — Скажи, кому нужен ходок, который, ну ладно, позаимствовал дорогой артефакт, но у кого? У падшего! Ведь они вне закона. А тут кто-то наверху собирает целую команду, зачем?
— На самом верху, выше комитетчиков Центральной республики, — Влад отложил автомат, наблюдая, как Антон задумчиво уже почти схарчил банку каши. — Оголодал?
— У нас ещё есть.
— Ну да, что с тобой, вообще, произошло? Что ты такое сделал?
— Влад, скорее, что со мной такое сделали…
Антон выскреб последнюю ложку, аккуратно отставил банку в сторону. Встал, потянулся. Влад смотрел и видел то, на что обращает внимание серьезный боец, — пластику противника. Неважно, что Антон и не пытался встать в стойку и продемонстрировать ката. Можно изменить внешность, можно избавиться от отпечатков пальцев, но научиться иначе двигаться можно, только став другим человеком. У этого Стрельцова в движениях не было ничего окончательного будто резиновый мячик, запущенный с крыши на брусчатку — куда отскочит? Когда остановится? И ел «старый» Антон раньше иначе — не так чтобы всю банку в один присест и с другом не поделиться.
— Там ещё что-то осталось? — Пустая банка оказалась неожиданностью и для Стрельцова. — Что-то я увлекся…
— Ещё две есть — одна с курицей, другая с говядиной, тебе какую?
— Ту, которую ты не будешь, а то глаза вон какие голодные! И расскажи-ка мне про Врата. Все-таки знать место, в котором умрешь, — это не каждому дано.
Антон по привычке сунул руку во внутренний карман за наладонником, вспомнил, что тот остался где-то в офисе Воронина, выдернул руку из-за пазухи, будто обжегся, даже поморщился.
— Обычный дом. Никакой охраны, никаких неожиданностей. Рассказывают, что в холле, сразу за входными дверями — огромная хрустальная люстра.
— А со второго этажа доносятся звуки вальса, — Влад попробовал содержимое банки, и ему не понравилось. — На войне, как на войне…
— Что?
— Я говорю, что довелось много где побывать, — было всяко, но ни разу нигде прилично не кормили, как будто в этом и есть главный закон военного времени. Извини. Просто про люстру и вальс даже я слышал и ещё всякий бред по поводу — пойдешь вверх, попадешь вниз, а кто пошёл вниз, тот так и не вернулся, и ещё что там нельзя оборачиваться…
— Значит, мы оба знаем одно и то же. Раньше там был просто офис. Точнее, офис был о-го-го, но ничего таинственного. В подвале этого офиса была лаборатория, в которой исследовали ковчег. Там все и началось.
— А что там теперь?… Дворник мне сказал, что у меня есть только один шанс — Врата, а там меня будет ждать один из шестерки первых падших — Привратник.
— Ты говорил с Дворником?
— Так случилось. Я, Влад, за эти дни столько всего увидел и услышал, что, спроси у меня, что из этого было на самом деле, а что нет, не отвечу. И сам я какой-то латаный-перелатаный, как продукт, пригодный для стопроцентной переработки, то есть попользовались, переработали и снова вперёд — на все сто процентов, — Антон пытался держаться, но даже сам себе боялся признаться — от прежнего Стрельцова мало что осталось. Чувствовал он себя нормально, но вопрос в том, как долго это «нормально» продлится, и что он обнаружит потом у себя на руке, из которой кость вырвала молодая падшая, и что за шрамы остались после ночей у Дворника, что вообще в нём могло остаться целого после обстрела, тюрьмы, пыток.
— Две вещи я тебе скажу точно. У тебя есть ручная змея, причем очень опасная. И тебя боятся падшие. Это я сам видел. Не думал, что Мустафа может от кого-то так драпать. О, чуть не забыл, ещё две мелочи: ты до сих пор жив и, что самое странное, артефакт при тебе.
— Все?
— Нет. Прозвучит это, конечно, не ахти, но как для меня — то это уже запредельная странность: тебя разыскивают таманцы, причем за вполне приличное вознаграждение.
— А тут что странного?
— Для того чтобы таманцы разыскивали кого-то, кто у них побывал, нужно от них уйти, и вот это меня, как человека немного знающего, что и как делается у Парыпина, — напрягает.
— У Парыпина?
— Видел бы ты его рожу, когда он по ящику объявлял тебя в розыск.
— Что-то не хочется мне видеть его рожу… Чай пить будем? — У Влада с собой были и чай, и кружки, и вода. Зря, что ли, столько лет в поле.
Чай пили так, будто напиток был каким-то особенным, стоимости немалой и требующим неспешного смакования всеми вкусовыми бугорками. Горький, горячий, жидкий.