— И это всё?
— Ты знаешь, что нет. Пусть немного, но моя программа улучшала каждого из вас.
— Ну да, если долго размахивать руками, можно накачать бицепсы…
— И трицепсы. А ещё три удара, которые каждый из вас может исполнить ночью, спьяну, не открывая глаз. Три удара — единственный приём из всей программы, на котором настояла Мария.
— Она знала.
— Они, — директор остановился перед фотографией отца, — Марк называл их Третьими. И никогда не доверял им.
— А Марии?
— Это не доверие. Ты-то должен понимать, — о чем директор не мог знать, так это о гостинице. Или всё-таки знал? — Они всегда знали о падших и готовились к их появлению. Доверять им? Спроси у тех, кто был в ту ночь в Москве. Никакого доверия. Если вдруг захочется довериться, вспомни — больше десяти миллионов человек пропали за одну ночь.
Это наши правители не придумали ничего, кроме того, как швырять бомбы, стоит спутнику засечь новый выброс, и, рано или поздно, они что-то проморгают. А Третьи способны решить вопрос.
— Окончательное решение вопроса?
— Смешно. Ты помнишь, как ты дрался с падшим?
— Не особо.
— Я с вами, конечно, в кафе не был, но не думаю, что ты вдруг как-то кардинально поменял стиль. С точки зрения спортивного фехтования, ты действуешь ужасающе. Стойка на полусогнутых, того гляди, ноги не успеют за корпусом, руки работают отдельно, но все получилось.
— Вы это к чему?
— К тому, что даже фехтовальная стойка не особо срабатывает в реальном бою, особенно если боец — обычный человек. Она хороша для профессиональных спортсменов, которых обычными людьми назвать довольно трудно.
— Мне казалось, правильная стойка помогает…
— Если учитывать, что обычный бой идёт до первого результативного удара, причем довольно быстрого, то умение передвигаться в стойке — это скорее некое теоретическое знание.
— Ефим Маркович, простите, я снова спрошу, зачем тогда? Зачем?
— Если на секунду представить себе, что есть человек с практически невозможной мощью, человек, одаренный сверхспособностями, что становится главным для него?
— Вы про падших?
— Не фантазируй, ответь на вопрос.
Миша Кривой, как и любой, кто не родился сразу взрослым, время от времени представлял себя именно вот таким — летающим, и чтобы все приемы из голливудских боевиков — запросто, и чтобы пули останавливать руками…
— Не знаю, Ефим Маркович, когда можешь так много… Не наломать дров?
— До ломки дров нужно ещё дойти. Контроль, Миша, — вот что важно. Уметь взять под контроль собственные силы. Садишься за руль «феррари», машина отличная, и врезаться на ней в ближайший столб — необычайно легко. Нужен очень хороший водитель, чтобы контролировать эту мощь. И вот тут, условно говоря, стойка и все, чем мы занимались на наших занятиях, пришлись бы очень кстати.
— То есть все это на тот случай, если бы один из воспитанников оказался суперменом?
— Да. Именно этого хотел отец. Он любил Марию, но ждал другого. Теперь жду я.
— Дождетесь?
Глава 33
При хорошей службе пиара, не так уж и важно, выиграл ты или проиграл битву.
Об этом никто не говорил. Дом на Софиевской, двадцать шесть, блестел. Будто кто-то покрыл его толстенным слоем лака. Не дом, а большая пластмассовая игрушка, не хватает только ярлыка с ценой. Игрушка изображала Офис Московский Крутой. Из тех, в какие и своих пропускают с трудом, а чужие проходят мимо с опаской, чтобы о них никто ничего дурного не подумал.
Антон и Влад просто вошли. Двери — два стекла — открылись моментально, будто ждали, когда же уже. За первыми — офисными — шли другие. На век старше, без капли лака. Сплошные трещины и потертости.
За рукоятку — длинный деревянный резной цилиндр, вставленный между двумя потемневшими бронзовыми держателями, — взялись вдвоем. Эта дверь поддавалась неохотно, давала шанс отказаться от затеи — ещё не поздно, пока не вошел.
Они вошли.
— Вот теперь все по писаному…
Влад не решался отойти от дверей. Они стояли в зале, которому ощутимо не хватало красной дорожки и мировых звезд, — кажется, все остальное здесь было.
— И люстра на месте, — Антон пытался понять, какой высоты потолок, чтобы хотя бы примерно представить себе масштаб сооружения, висящего у них над головами. К люстрам оно имело примерно то же отношение, как лед в морозилке к айсбергам Антарктиды.