— Не оббежим, — резюмировал Влад. — Он действительно хороший Привратник.
— Забавное чувство. Понимаю, что приехали, а кажется, что, если все сделать правильно, непременно все будет хорошо.
— Заметано. Делаем паршивца правильно.
Вполне возможно, заяц, которого вот-вот переедет грузовик, тоже принимает боевую стойку. Проблема в том, что грузовику от этого — ни холодно ни жарко. Грузовику, под который попали Влад и Антон, было плевать, что их двое. Было бы их пятеро, ещё лучше — есть шанс увеличить коэффициент полезного действия клинка: одним махом пятерых побивахом!
Прямо перед Антоном с высоты безоблачного неба шлепнулась жирная капля. Разбилась при падении, разбросав тонкие лучики брызг. Потом ещё одна. С тучами не сложилась, но каплям это не мешало.
Стрельцов сделал один вдох, второй и побежал. Дон Кихот был бы горд за него.
До падшего было метров семь, но Антон все никак не мог добежать. Повторялась история с лестницей — бежишь изо всех сил и почти не двигаешься с места, но сейчас Стрельцова это устраивало. Так было легче сконцентрироваться — на дыхании, ритме бега. У него появился ещё один выбор — так и не добежать, остановиться, и — будь что будет — ещё один способ сдаться. Только Антон не останавливался, он сделал, казалось бы, ещё один точно такой же шаг, но на этот раз в том единственно правильном ритме, который только и позволял прорваться. Наверное, из-за дождя, из-за того, что нашёл нужный ритм… Ещё один шаг, потом ещё — и он вошел в мельницу, которую продолжал крутить падший. Вошел легко, будто это был не смертельный клинок, нарезающий с бешеной скоростью пространство, а просто игра света и тени. Мачете Антона нашёл цель, он не использовал уроков приюта, никакой школы, никаких трёх ударов. Стрельцов просто удерживал контакт с падшим. Этого хватило, чтобы двухметровый клинок наконец прекратил свой танец. Привратник исчез.
Свет выключился.
Это было не банальное «лампочка перегорела». И даже не сбой подстанции. Глобальный рубильник разомкнул клеммы, не оставляя шансов ни одному светильнику, будь он хоть керосинкой, хоть свечкой. И конечно, это навсегда. Стрельцову показалось именно так.
Антон отчетливо понимал, что то, чего не видишь здесь и сейчас, — того нет. И было страшно закрыть ослепшие глаза, страшно пошевелиться: одно движение — и сам тоже станешь тем, что нельзя увидеть.
Это была не просто тьма — ничто, в котором терялся не только свет. Ничто, в котором Стрельцов лежал, свернувшись калачиком. Где-то в той же позе лежал Лозинский. В каком-то смысле однажды они уже бывали в такой ситуации. Довольно давно, накануне своего появления в свет. Было странно, что они все ещё живы. В тот момент, когда Антон удивился самому факту своего до сих пор существования, рубильник незаметно вернулся на своё законное место. И даже если во всем мире Стрельцов окажется единственным, кто уловил это движение — из пункта «вкл.» в пункт «выкл.» и обратно, — никто его не разубедит, что этого не было.
Сначала вернулся слух. Антон точно когда-то слышал эту песню. Он вот-вот должен был соединить знакомые слова и фрагменты мелодии в целое — не получалось. Мозг упорно не хотел включаться в сложную работу по сведению в одно целое музыки и текста. Слова все так же накатывались волна за волной, наконец, Антон смог поймать первую фразу:
— «Ведь от тайги до Британских морей // Красная армия всех сильней…»
Влад пришёл в себя быстрее и занимался привычным делом — так, с песней, он выходил из очередного перепоя.
Стрельцов поднялся на ноги не сразу — сначала на четвереньки, потом уже медленно выпрямился. Ни о чем не думая, подхватил:
Тьмы уже не было, как не было ни Врат, ни огромных башен, но Красной армии было бы все так же тяжко доказывать свою боеспособность.
Шевелиться было трудно, воздух, вязкий и тягучий, словно раздумывал каждый раз, перед тем как все же прогнуться, пропустить. Дышалось странно, будто и одного вдоха ему вполне хватало, и следующий Антон делал просто потому, что вспоминал: как же так, почему это я не дышу?
Мир, в котором они очнулись, протянулся между двумя цветами — черным и красным и был раскрашен во все оттенки между этими двумя крайностями. Стрельцов и Лозинский стояли на камешке, затерявшемся в огромном клубке чёрных и бордовых нитей, и ни одна из этих нитей ни на секунду не прекращала своего движения. Все вместе: и нити, и клубок, и камень — свободно парили под слаборозовым небом.