Лицо, которое смотрело на Михаила Кривого из зеркала, почти привычное. То, что в нём поменялось, было тем малым, что отличает счастливчика от неудачника. Кажется, впервые в жизни Кривой чувствовал себя победителем. Рубец никуда не делся, но сейчас он не уродовал лицо. Шрамы украшают мужчину, этот был как раз из этих. Чем дольше Кривой всматривался в себя, тем сильнее ему хотелось только одного — и это было не просто желание.
Он еле продержался достаточно, чтобы доехать до одного из складов на юге города. Он редко им пользовался, а кроме него, судя по всему, желающих не нашлось. Заехал внутрь, тщательно закрыл ворота. Тут он может делать что угодно годами. Затем вытащил из кузова девушку. Брюнетка — ему такие всегда нравились, из тех девушек, которые просто обязаны были улыбаться, чтобы найти клиента. Ему даже эти улыбались только до того момента, как он показывал свой шрам, а он никогда его не прятал. Все решали деньги. Не сегодня. Кривой уже был другим, хватило нескольких слов, чтобы девушка согласилась. Она не знала на что.
— Елизавета, — она уже была согласна, а ведь он ещё даже не успел её выбрать. Её не смутил его потрепанный грузовичок. Когда — уже на складе — девушка устала кричать, он ей пообещал: у нас с тобой впереди целая ночь, — и она закричала снова.
Его первый опыт удался. Елизавета прожила ровно столько, сколько этого хотел Кривой. Михаилу было хорошо, омрачала только одна мысль — почему только сейчас? Почему падшие заключили эту сделку только сейчас? Сколько времени потеряно зря. Кривой пообещал себе заехать в библиотеку, прочесть нужные книги, он хотел попробовать ещё очень многое и сделать все правильно. Его следующая жертва должна прожить ещё дольше и ещё больше страдать. Михаила Кривого не мучила совесть, ему казалось, что все не просто правильно — все очень здорово. Он уже никогда не будет прежним Кривым, вечно вторым. И все что надо для этого — выполнить обещанное — само по себе подарок. И каждый день находить новую жертву для себя. Михаил с этим справится. А потом — потом он получит очень многое, ведь падшие всегда выполняют свои обещания.
Утром директор обнаружил Марию у себя в кабинете. Больше всего Ефима позабавило лицо Николая. Тот изо всех сил старался сделать вид, что так и должно быть — в запертом кабинете по утрам материализуются посетители. Если им назначено. Было не совсем понятно, как от таких гостей защищать босса. Вот это «не совсем понятно» сейчас и читалось весьма отчетливо на лбу телохранителя.
Николая Ефим изучал недолго. И дело было не в появлении Марии — дело было в том, как она сейчас выглядела. У директора имелись разные версии по поводу возраста гостьи. Когда-то он с трудом мог поверить, что это именно та женщина, о которой рассказывал отец. Со временем поверил в лишние три десятка лет, которые, казалось, не обнаружить никакому хоть чем вооруженному взгляду. Постепенно смирился с тем, что и трёх десятков будет мало. Сейчас уже можно было не гадать. Мария смотрелась очень здорово как для собственной прапрабабки. Кожа все ещё держится на костях, и все вместе даже не начало разлагаться, хотя давно пора.
— Это вы? Простите…
— Извиняться не нужно. Здорово меня приложило?
— Впечатляюще.
— Не хотела вас шокировать, но дело есть дело. Мы должны сегодня хорошо поработать. Косметолог подождет.
Ефим Маркович не собирался спорить, он даже не пытался спросить — над чем именно придется работать и почему именно сейчас. Было забавно, что именно сейчас. Именно тогда, когда он, наконец, начал спрашивать себя — зачем вообще это все.
— Кто-то ещё нужен?
— Сегодня наша пушка должна выстрелить. Я не хотела торопиться, но, как видно, времени не осталось. Нужны будут все, кроме Кривого. И ваш телохранитель тоже может только помешать.
Николая передёрнуло. Наверное, он попытался представить все случаи, в которых телохранитель может помешать и кому именно обычно мешают бодигарды.
В последние несколько дней Елена как будто нащупала ритм. Ей удавалось не открывать ту заслонку в сознании, где спряталось все важное и уже ненужное. Она не вспоминала Антона и не считала дни. Пластик на горле раздражал не больше, чем любой другой предмет, из-за которого могла постоянно чесаться шея, — и не помыть толком, только ещё раз провести пальцем по краю — уже ставшим привычным жестом.
Если бы только каждую ночь ей не снился сон о том, что и её ошейник, и болезнь, и приют — это сон. И каждое утро она заново проваливалась в здесь и сейчас.
Помогали листья. Вставала Елена рано и сразу бралась за дело. Каждая ночь усердно готовила для Лены новую работу. Не так и много деревьев было вокруг приюта, но то ли ветер, то ли чудо — листьев меньше не становилось. Приют ещё спал, когда Лена жгла костер из листьев.