Дверь открылась легко. Будто кто-то заботился о том, что если уж шкаф внутри комнаты сдвинут, то дальше все должно идти как по маслу.
Выходить из тьмы на свет — удовольствие для мирного времени. Люстра в холле — как-то раньше Антону не приходило в голову, что это не просто нечто сияющее сверху только для красоты. Сейчас сотни лампочек не светили — жгли. Лозинский и Стрельцов — две чёрные тени — идеальные мишени. В них не могли не стрелять.
Никакого везения. Скорость. Даже в идеальную мишень трудно попасть, если она достаточно быстро перемещается. Влад получил пулю в бедро — в мышцу, и его «московский патронташ» опустел. Антон словил в правый бок — навылет. Несмертельно. Сейчас они оказались наверху той самой лестницы, по которой никак не могли подняться. От убийц их отделял угол стены, за которой они успели укрыться, и колонна, которая, конечно, могла бы чему-то помешать, если бы её диаметр был чуть толще ствола хилой карликовой березки.
Охотники не торопились убивать свою добычу. Рисковать им ни к чему, а времени у них хоть отбавляй.
— А я думал, что хуже уже не будет…
— Конечно, будет, — Антон был полон оптимизма: — Чем дольше живешь, тем больше вариантов. И потом… когда бы мы ещё послушали вальс?
Это был Штраус — раз-два-три, раз-два-три… Стрельцов и Лозинский исполнили свой выход из-за такта, на счет четыре.
Это только кажется, что ритм начинается, только когда дирижер берет в руки палочку. Просто надо уметь услышать. Мгновением раньше, мгновением позже — и ритм Антона и Влада совпал бы с ритмом маленьких свинцовых предметов, перемещающихся в пространстве со скоростью порядка семисот метров в секунду.
Небольшой сбой ритма — и они оказались в бальном зале. Не самая толстая дверь — ни разу не броня, обычное дерево. Дверной замок, который представлял собой гораздо большую ценность в качестве антиквариата, нежели приспособления, которое должно кого-то остановить.
— Оставить или вытащить? — Антон держал в руках ключ, на который закрыл дверь, — большой, бронзовый, если такой уронить с высоты в пару метров — вполне можно проломить череп.
— Как ты думаешь, надолго ли этих ребят задержит полтора сантиметра дерева? — Влад, тяжело дыша, осматривал зал: — Спорим, они не будут пользоваться отмычкой?
Бальный зал — идеальный квадрат, колонны, бархатные шторы, пуфики — просто целая стая пуфиков. И ни одного окна. Идеально, если не хочешь обращать внимание на время суток. Штрауса сменил Шопен, но ни музыкантов, ни танцоров по-прежнему было не видать. Довольно странное чувство: закрой глаза — и ты прямо посреди бала, открой — пустая комната без окон.
— И что дальше? — Влад обстучал стены. — Никогда не любил дискотек.
— Ну теперь им придется войти.
— Ага, а мы типа в засаде. Наверное, поэтому они не торопятся — боятся. У меня классная аптечка, надеялся, что не понадобится. Помнится, там были неплохие стимуляторы.
Выстрелы в двери оказались не то чтобы неожиданными. Неожиданным оказалось то, что двери все были на месте, то есть они все ещё были.
— Это нормально?
— Влад, мы во Вратах, тут иногда случаются странные вещи.
— Ну да, лестницы плохо реагируют на удар мачете…
— А двери сопротивляются автоматическому оружию. Посмотри, что там у меня, сильно задело, пока наши гости не нашли ключ под половицей.
Двери снова тряхнуло. С тем же успехом.
— Упорные.
— Ага, они о нас так же думают. Если местные пуфики такие же бронебойные, как двери…
Лёгкий, на грани слуха звук, металл о металл — поворот ключа в замке — не дал Антону договорить.
— Понеслась, — вздохнул Влад и приготовился стрелять.
Двери открывались со скоростью только-только тронувшегося поезда, а может, так только казалось: слишком хорошо Антон знал, что произойдет, когда это движение закончится. Семь выстрелов. И ещё три. Тишина. Казалось, что убийцы начали стрелять друг в друга. Или в кого-то?
Дверь открылась. Когда дверное полотно вылетает, вырывая с мясом петли, это тоже в каком-то смысле открытие.
Влад не выстрелил. Существо, стоявшее в проеме, не пыталось зайти в зал. Для этого ему пришлось бы сделать нечто большее, чем просто вынести двери. Пришлось бы заняться стенами.
В руке у великана детской игрушкой смотрелся Гласе Ган.
— Хороший, но всё-таки не для меня, — низкий, почти на грани человеческого восприятия голос Дворника заставлял напрягать слух, чтобы понимать, что он говорит.