Иоаннинский приют считался заведением с достаточно строгим режимом, но до колонии ему было далеко. Охрана и стены нужны были для того, чтобы не пускать чужих, а не удерживать своих. Ефим Маркович считал, что те, кто предпочитает уйти, должны уйти, тратить время и силы на то, чтобы кого-то удерживать, он не собирался.
Десятеро воспитанников — лучших, других в город не отпускали — вернулись совсем другими. Нужны были не просто воспитанники, а те, кто в нужный момент будет рядом с помощниками директора и старшими воспитателями. По числу целей и подбирали. Падшим пришлось ждать не один месяц, пока будет набран полный комплект. Ещё сложнее было дотянуть до того дня, когда можно будет уже не прятаться. Они боялись убивать воспитанников, их увольнительные в город были очень кстати. Падшие — бывшие воспитанники — плохо чувствовали себя вдали от Москвы, им приходилось чаще питаться.
В назначенное время каждый из них находился рядом со своей жертвой, и уже ничто не могло спасти приют.
Десять тёмных бойцов, десять падших, начали свою работу.
Людей прибавлялось. Они уже не стояли поодиночке, изображая модель человека в масштабе один к одному. Как по команде, будто режиссер взглянул на сделанное и дал отмашку, кто-то закурил, кто-то пошутил, все они общались, и становилось их все больше — мужчины и женщины того самого возраста, что способны на многое: и зачать, и родить. Словно неожиданно этот пустырь стал местом, где хочется просто погулять, просто постоять…
Капитан попытался пересчитать гуляющих. Дошел до тысячи. Было бы правильней, если бы флаг какой или плакат. Чтобы протестовали, или что там ещё можно делать. Нет. Кто просто стоит, кто прохаживается, но все ждут. Абсолютно точно чего-то ждут.
Просто чтобы что-то делать, капитан выгнал бойцов из машин. Выстроил повзводно лицом к толпе — прогнал обычное заученное — равняйсь, смирно! Не зная зачем, скомандовал редкое: примкнуть штыки! И тут увидел. И понял. Такое всегда понимают слишком поздно, когда остается только помолиться…
У каждого в толпе имелось оружие. Ничего сверхъестественного — нож, заточка, у обычных на первый взгляд людей, да и на второй тоже — у полных и тонких, высоких и ниже среднего.
Капитан понял главное — все не так. Надо было поставить машины перед воротами, а самим оставаться за стенами приюта, зря он, что ли, так напоминал крепость.
Он уже приготовился отдать команду, когда ворота приюта открылись. Похоже было на то, что их пытаются выломать, а не открыть. Стоило между створками образоваться щели, в которую мог протиснуться человек, как попытки открыть прекратились. Толпа никогда не бывает умной, испуганная толпа тем более. Воспитанники, персонал приюта — все просачивались через полуоткрытые ворота и бежали мимо очумевших солдат, будто за ними гнались самые страшные и отвратительные демоны ада.
Идея прятаться за стенами приюта уже не казалась хорошей.
— Первый взвод, кругом! — скомандовал капитан, будто он ещё что-то мог сделать.
Первый взвод развернулся и выстроился, чтобы встретить неизвестного врага. Вот мимо солдат проскочил последний беглец, и уже казалось, на этом все… Но десять тёмных фигур появились так, будто все это время стояли и ждали, когда же их заметят.
— К бою!
Бойцы попытались приготовиться к атаке. Почти получилось. Один из появившейся десятки, огромный, с головой странной формы — будто неведомый скульптор пытался создать человека, у которого вместо черепа будет небольшая боеголовка, — сделал шаг вперёд и оказался прямо у шеренги. Его рука одним движением впилась в шею и вырвала кусок горла у паренька, оказавшегося прямо перед ним.
Капитан успел опустошить обойму, когда дело дошло и до него. Успел увидеть, что ни один из его сорока солдат не смог защититься. Слишком быстро. Слишком близко. Капитан знал, что мог промахнуться не больше раза. Рядом валялся автомат одного из солдат, и последнее, что запомнил офицер: он всё-таки не успевает до него дотянуться.
За спиной первого взвода было тихо. Толпа на пустыре сделала своё дело так же умело, как и десятеро тёмных, вышедших из приюта. Ни один из беглецов не выжил, каждого встречало двое-трое вооруженных людей, и их ножи делали то, ради чего были взяты с собой.
Потом толпа сомкнулась вокруг второго взвода. Солдаты так толком и не поняли, что происходит. До последнего они не решались открыть огонь на поражение. В мирных жителей не стреляют.