Наконец старшему одной из групп, Реду, это опостылело по самое не хочу. Зная, где можно подождать своих, он направился туда. И вот сейчас шесть человек стояли под козырьком одного из домов в небольшом переулке, потягивая сигареты и передавая по кругу флягу с «борщовкой», припасенную одним из солдат.
— Ох и странные же эти типы, да, старшой?
— И не говори. Мне вообще не по себе, когда они мимо топают.
— У вас кто ходит? У нас какой-то здоровущий хрен с огнеметом и узкоглазый вроде как. Это в одной группе. Вторые тоже не алё. Толстая такая хрень с пулемётом и дерганый тип с ним.
— У нас вроде как их старшой. И ещё двое каких-то: один длинный как жердь, а напарник его — с-т-р-а-а-а-н-н-ы-ы-ы-й. Так и кажется, что ходит и принюхивается…
— Во-во. А нам с ними, спрашивается, зачем шляться?
— Точно, им за это бабки платить будут, а нам за просто так шею подставлять?
— Мож, здесь и простоим, а, мужики?
— Доложат Грифу…
— Да ладно!
— Ну, да, мы ж им не сватья, не братья…
— Вот и я про то же.
— Эхе-хе, придется щас назад идти.
— Не говори. Как говорицца — от заката и до упора.
— Вот оно мне зачем? Я своей бабе говорю — поехали к Камню…
— И чё ты там делать будешь?
— Да на завод какой-нибудь пойду работать.
— Ой, не смеши, а? Зарекалась, грю, свинья говно не жрать…
— Чё?
— Через плечо, грю. Куда ты от легких денег пойдешь, а? На завод?
— Да ну тебя, Еж.
— Бздну, а не «да ну». Так что, господин капрал, извольте прогуляться.
— Во-во, никуда нам теперь и не деться.
— Не, ну можно попробовать, канешн…
— И дом бросить, какой-никакой… Чё это?!!
— Где?
— Да вон там, вон… АААА!!!
— Братцы, не выдавайте, куда вы?!!
— Давай авт… ААААААА!!! Глык…
Стрельба практически и не началась. Дал осечку единственный пистолет-пулемёт, что был у патрульных.
Приземистые и гибкие серые фигуры моментально оказались среди испуганных, орущих людей. В слабом свете замелькали длинные худые лапы, когтями разрывающие кожу нагрудников, ткань, плоть. Стена одного из домов украсилась темными брызгами. Крик, захлебывающийся бульканьем разорванных в клочья трахей и артерий.
Серые фигуры осторожно переступают через валяющиеся тела длинными сильными ногами, изломанными в суставах. Одна тварь наклоняется над тем, кто побежал первым.
Патрульный ещё жив, несмотря на то что острые когти пропороли ему бок и в лохмотья разодрали шею. Из разорванных сосудов толчками выходит кровь, он хрипит, пытается дотянуться до оружия, когда видит, как над ним наклоняется темный силуэт. Но основные артерии не повреждены, и Ред все ещё жив. На свою беду.
Тёмные провалы глаз. Зрачки вертикальные. Нос сплюснут, широкие ноздри со свистом втягивают воздух. Пахнущий его, Реда, кровью. Ребра под темной кожей выпирают, длинные, до колен, руки задевают асфальт, когда тварь нагибается ниже, скребут по нему черными изогнутыми когтями. Ред не понимает, почему он рассматривает все это, вместо того чтобы попытаться достать оружие, но глаза твари затягивают, даже в темноте. В голове звучит еле слышный голос, который что-то бормочет. Что именно? Что? Ну почему, почему он ещё не умер? ПОЧЕМУ-У-У?!!
Лицо или морда? Какая теперь разница? Губы слабеющего патрульного тихо шепчут что-то. Из-за чёрных узких губ, из-за двух рядов высоких зубов показывается длинный язык, касается его разбитого и окровавленного лица. Он хотел бы сейчас провалиться в беспамятство, но нет, у него не получается. Тварь наклоняется ещё ниже, шипит, широко разевая пасть, из которой несёт свернувшейся кровью, тухлым мясом и ещё чем-то, гнилым и смердящим. И Ред чувствует, что по его щекам вниз ползут слезы, как тогда, в далеком детстве, когда старший брат рассказывал страшилки про подземных рудокопов.
Вот он, рудокоп, сидит напротив. Облизывается перед тем, как его, Реда, снямкать. Фу, п-р-о-т-и-и-и-в-н-а-я бука, фу! Иди, иди отсюда, я папку позову… Фу, бука гадкая, ф… Гром? Мама, я боюсь грома…
Девятимиллиметровая пуля вошла в голову твари, склонившейся над орущим какую-то хрень патрульным, разнеся её в клочья. Мерлин пал на колено и начал стрелять по остальным «серым». Рядом спокойно и невозмутимо отсекал свои постоянные «двадцать два» Варяг, не давая подкрасться тем трем, что стояли в переулке, видимо охраняя основную стаю.