Во многих окнах тоже потихоньку разгорались огни солнечных лучей, пойманных в западню хитроумными человеческими приборами. Пожалуй, это была одна из немногих доставшихся от предков вещей, которую странник по-настоящему уважал. И ещё корабли. Корабли и солнечная энергия. Остальное же в этом мире стало либо опасным, либо абсолютно никчемным, странным и непонятным. Вроде бесполезной мазни в рамках, которую можно и сейчас встретить почти в каждом заброшенном доме.
Когда Густав и Семен уже подходили к своему подъезду, странник спросил:
— А откуда он взялся, этот твой доктор? Читал медицинские книжки?
— Нет. У нас два доктора, и оба владеют этой профессией по отцовской линии. У них это семейное.
— А электрическая лампочка? Ты же говорил, что генератор работает только на насос и кухню.
— О, это приятная особенность элитного дома. Для них специально установлены ветряки на заднем дворе, которые генерируют электричество в аккумуляторы. Но это слишком слабый источник тока, чтобы его можно было использовать на всех. Да и больше подобных штук мы по всему городу не нашли, как ни старались.
Густав задумчиво подкинул шуршащий компресс в ладони. Неожиданно к нему откуда-то подбежала девочка лет шести в коротком платье и протянула руку. У неё были огромные, широко открытые карие глаза и лицо, измазанное чем-то сладким; странник ни капли в этом не сомневался, потому что от неё сладко же и пахло. Вроде шоколада или меда.
Она встала на цыпочки и ещё настойчивее протянула руку, беззвучно шепча что-то одними губами.
— Эй, что ты хочешь, подружка? — Странник присел на корточки и постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. Из своего арсенала улыбок он выбрал самую милую.
Но девочка не обратила на него внимания. Она по-прежнему протягивала руку, смотрела куда-то вверх и что-то шептала. С каждой секундой её лицо становилось все мрачнее.
Густав в недоумении встал, подкинул пакет с кристаллами в ладони и вдруг с ужасом понял, что это не пакет, а дохлая крыса со вспоротым животом. Он хотел отбросить её в сторону, но девочка внезапно закричала, как будто кто-то включил у неё громкость:
— Отдай бяку, отдай бяку, отдай бяку, ОТДАЙ БЯКУ!!!
Странник в ужасе отбросил крысу в сторону девочки. Та ударилась об её лицо, отскочила, махнув мертвым хвостом по тоненькому плечу, и плюхнулась на асфальт, разбрызгивая кровь. Да только девочка не обратила на это никакого внимания. Она продолжала указывать на Густава крохотным пальчиком и кричать:
— Отдай бяку! ОТДАЙ БЯКУ! Отдай!!!
Её лицо стало синюшным, на шее выступили вены, и Густаву захотелось бежать. Бежать, убежать отсюда как можно дальше. Он дернулся, но все его тело как будто погрузилось в густое машинное масло. Движения стали плавными и медленными, практически бесконтрольными. Странник понял, что если он захочет развернуться, то на это у него уйдет не меньше получаса, а ведь ещё хотя бы минута этих приближенных к ультразвуковому уровню криков, и он сойдет с ума.
И тогда он закричал сам. Голос выходил из горла сиропной патокой. Липкой, едкой, дерущей, неторопливой.
А девочка все менялась в цвете, переходя на темно-синий, пока не почернела, словно свежевзрезанный асфальт. Глаза её становились все больше, и зубы… Густав мог поклясться, что её зубы превращаются в острые клыки. Он попытался ударить это чудовище, но рука лишь слабо дернулась без каких-либо шансов на повиновение.
Ещё немного крика, и перед странником предстал маленький чёрный Легионер в детском цветастом платье, то ли сползавшем, то ли просачивающемся в его тело. И он орал уже хриплым вибрирующим басом, сотрясая свою полупрозрачную студенистую плоть:
— Отдай бяку! Отдай бяку! Бяку отдай!!!
Густав закрыл глаза и начал падать назад. Он чувствовал, что это единственное на данный момент, что он может позволить себе сделать со своим телом. Закрыть глаза и расслабиться, перестав контролировать все мышцы.
Он падал очень долго.
ОТДАЙ БЯКУ!!!
Словно в вечность.
БЯКУ ОТДАЙ!!!
А голос высверливал ему мозг изнутри.
ОТАДАЙ!
БЯКУ!
Голос внезапно исчез. Как и девочка. Как и Легионер. Как и цветастое платье со сборками. Густав открыл глаза. Вокруг царила темнота. Ничего не видно. Он попытался пошевелить рукой. Вроде бы нормально, но её тоже не было видно, поэтому с равным успехом у него могло вообще не существовать руки.