— Открываешь? — спросил Густав, кивнув на дверь.
— А почему опять я? Может, ты попробуешь? — прошипел Семен.
Густав отметил, что охотник волновался, но не хотел показывать виду.
— Почему бы и не я? — легко согласился Густав.
Он примерился к замку и уже хотел выбить его на манер Семена, но остановил себя в последний момент. Подошёл к двери и повернул ручку. Она легко поддалась, и дверь приоткрылась.
Густав согнул руку с пистолетом на уровне груди, максимально удобно, так, чтобы её нельзя было сбить в момент прицеливания или выбить оружие, и толкнул дверь, открывая её до конца.
Прежде всего он почуял плохой, тяжёлый запах, вырвавшийся из комнаты. Его источник был очевиден, и сперва Густаву даже показалось, что на кровати, в тряпичных лохмотьях, укрытый разноцветными слоями одеял, лежит труп.
Но когда он заглянул внутрь комнаты, то «труп» застонал, приоткрыв рот с одним-единственным гнилым зубом. Это была старуха, очень древняя. Кожа совсем истончилась и стала восково-мертвенной. Заостренные нос, провалившиеся чёрные глаза и выдающиеся далеко вперёд кустистые брови говорили о прошедших годах лучше, чем кольца на срезе дерева.
Она зашевелилась, беспорядочно двигая тонкой рукой. Вернее, тем, что от неё осталось — костью и конопатой кожей, под которой виднелись набухшие чёрные вены с узелками.
Над ложем старухи висели часы с ходиками. Когда Густав открыл дверь, они ещё шли. Но уже через полминуты остановились.
Густав махнул Семену, и они медленно вошли в комнату, которая оказалась последней и самой большой в этом доме. Ведущих куда-то дальше дверей тут уже не было — замкнутое помещение с одним-единственным большим окном. Кровать с живым трупом, часы, полосатый сине-красный половичок и низкий потертый столик с объедками.
Старуха все шарила рукой, издавая бессвязные звуки, и странник понял, что она ищет еду. Столик отодвинулся от кровати слишком далеко, и Густаву пришлось ногой подпихнуть его. Старуха длинными пальцами с отросшими ногтями, под которыми полукружьями сидела грязь, неловко взяла кусок то ли крекера, то ли печенья, положила его в рот и начала медленно обсасывать, довольно чавкая.
— Фу, — только и сказал Семен.
Он прошелся по комнате, но больше ничего примечательного не обнаружил. Склонился над старухой, но она никак не отреагировала и не открыла сморщенных век, под которыми поблескивала какая-то студенистая белая масса, похожая на гной.
— Привет-привет, — сказал Семен, но ответа не добился. Старуха шумно дышала и обсасывала крекер. — Слушай, странник, а твой друг Марков нашёл бы с ней общий язык.
— Думаешь? — усмехнулся Густав.
— Ну да. По возрасту они недалеко друг от друга ушли. Прямо одногодки. И она вполне ещё ничего себе, симпатичная, не без недостатков, но все же. Только у твоего зубов побольше, ещё загордится.
— Хорошая шутка, но негодная в данном случае. Что нам с ней делать, Семен?
— Что-нибудь. По-моему, сейчас главное вообще не это. Мы можем с ней ничего не делать, в прямом смысле взять и уйти отсюда. Но остается одна досадная загадка, которую я никак не могу решить. Во-первых, глядя на это тело, никак не подумаешь, что оно может стремглав бегать по дому, запирать двери, двигать тумбочки и так далее. Во-вторых, — Семен обвел комнату руками, — кто все это содержит? Приносит еду, заводит часы, наливает воду, ухаживает за ней, в конце концов? Да, тут запашок не как у розового куста в цветущем палисаднике, но и не воняет так, что скулы сводит. За ней прибирают, это факт. Кто и зачем?
— Я не знаю, — сказал Густав.
— Я тоже.
Семен присел перед столиком и, оттопырив мизинец, поворошил то, что на нём находилось. Помимо крошек, грязи и пары засушенных трупиков насекомых, там лежало штук пять крекеров, явно протухший кусок рыбных консервов, заботливо положенный на картонку, и стеклянная бутылочка с водой. Охотник взял её, поболтал и принюхался.
— Не тухлая, свежая, — сказал он.
Старуха, услышав звук плещущейся воды, замычала и опять потянула руку, почему-то высунув толстый белесый язык, на котором виднелись жёлтые крошки крекера. Семен брезгливо сунул ей бутылочку прямо в ладонь, и она присосалась к горлышку, жадно глотая.
— Вечно тут не просидишь, ухаживая, — сказал Густав. — Или она тем и живет, что к ней приходят разные случайные люди и помогают попить, поесть, сходить в туалет?
— Не думаю. Прошли те времена, когда такое могло случиться. Хотя я не исключаю, что она может их ещё помнить.
Семен ещё раз оглядел комнату. Все ровно и гладко, идеальная композиция ненужных вещей и умирающего человека в умирающем городе. Вот только при всей этой идеальности что-то тревожило охотника. Как больной зуб или разбитая губа — даже привыкнув, ты все время касаешься их языком, потому что они нарушают привычный ритм существования твоего организма.