— Хорошо. Я подумаю, — сказал Густав.
— Без проблем. Времени у тебя сколько угодно. Когда решишь, скажи.
— Решу до утра, как и договаривались. В любом случае я уеду завтра.
— Без проблем, — повторил Кир. — Вольному воля.
На следующее утро была на редкость прекрасная погода. Но страннику пришлось задержаться в Воронеже ещё на сутки.
Глава 21
Густав не спал. Он пытался уснуть, но, после того как он целый час дергался и ворочался под одеялом на мокрых скомканных простынях, окончательно решил, что заснуть не получится. Нужно было просто дождаться, когда организм сам отключится под заунывный шорох морозного ветра за окном.
Странник откинул одеяло. В комнате не было жарко, но его тело пылало, будто его натерли перцовой водкой. Иногда полусонное забытье способно творить чудеса, Густав не раз замечал, что стоит задремать хотя бы на несколько минут, и по пробуждении тебе уже не холодно. Это помогало осенними и зимними ночами. Конечно же, он ещё ни разу не сталкивался с такой низкой температурой, как в России, но у хирурга дома было теплее, чем на улице.
Густав перевернулся на левый бок, подоткнув кулаком подушку под щёку.
Хирург открыл ему глаза на многие вещи. Но взамен он отнял спокойствие и какую-никакую, но уверенность в будущем. Хотя бы в том плане, что странник знал, сколько бы лет ни минуло, он по-прежнему будет колесить на корабле, заниматься спортом, слушать тиканье женских часов, висящих на зеркале заднего вида, отстреливаться от мутов и наслаждаться свободой. Вращая рулевое колесо, делать все, чтобы сберечь мир, наполненный привычными вещами.
Странник закрыл глаза и протянул руку вперёд, едва шевеля пальцами. Он представил, что ощущает грубую, рельефную текстуру колес. Затем картинка сменилась, и вот уже пальцы касались наполовину стертой, грязной наклейки в виде головы зайца, что находилась на задней части корабля. Ещё одна смена кадра, и вот странник на крыше машины, и под напряженными подушечками его пальцев сильно нагретые солнечные батареи.
Он все это знал. Каждую деталь, каждую частичку своего мира.
А хирург пытается вовлечь его в мир внешний. Вытащить, дав команду через передатчик, вживленный в него в далеком детстве.
«Как я вообще мог смириться с этим? — подумал Густав. — Как?»
Он нащупал крестообразный шрам и вцепился в волосы, оторвав голову от подушки, и тут же с силой зарылся в неё обратно.
«Ещё недавно я и мысли об этом допустить не мог. А если и мог, то не был таким чудовищно пассивным. Боги, как же так? У тебя в голове силиконовая херня, говорит мне Кир. Ух ты, говорю я, она похожа на презерватив? Ты ли это, странник? Или это давно уже кто-то другой?»
Густав сильно, до рези в глазах, зажмурился, и в абсолютной тьме запрыгали белые точки. Он попытался вспомнить какой-нибудь не слишком важный момент из своего детства, но не получилось. В памяти всплывали только важные, знаковые моменты, забыть которые было вообще никак нельзя.
Тогда он попробовал пролистать время своей юности по отдельным годам. Но, к удивлению, так ничего и не вспомнил.
«Не может быть!» — подумал странник.
Но все обстояло именно так. Любой год, какой бы он ни брал, будь то шесть лет или одиннадцать, не вызывал никаких чувств и образов. Память прожитых лет превратилась в смазанную ленту одинаковых слайдов. Вот они едут, вот заезжают в город, вот выезжают, вот едят, вот спят, вот ищут пропитание, одежду и воду.
Но чем отличался один год от другого, Густав не помнил.
Он провел языком по внутренней стороне нижней губы, ощутив припухлость давнишнего шрама.
«Где я его получил? Когда? Когда бежал, споткнулся и упал? А было ли это вообще? Сколько лет мне тогда стукнуло? С матерью или уже без неё? С отцом или в одиночестве? Я не помню, не помню!»
Странник вскочил, накинул на плечи одеяло и принялся мерить комнату шагами. Прожив около четверти века, он помнил о себе столько же, сколько помнит о себе какая-нибудь плесень или мох. Он абсолютно точно мог бы расписать свою жизнь за прошедшие года три, максимум четыре, но то, что случилось до этого, скрывал плотный густой туман. И туман этот невозможно было рассеять, странник не знал, чем вызвать воспоминания.
— Что, если ничего вообще не было? Что, если меня не было? — потрясенно прошептал он и вскрикнул, потому что, сам того не замечая, рванул волосы там, где находился шрам.