— Вот он, — щерясь влажными красными зубами, прохрипел Дюк, задыхающийся от злобы. — Вот он, твой чип. Сканируй!
Охранник нерешительно потянулся к сканеру. Вокруг держалась испуганная тишина.
Оборудование оказалось исправным, не работал именно микрочип. Перед Дюком всё-таки извинились и пригласили в магазин, но он туда не пошёл. Припадок кончился, ему было больно и мерзко мутило — почему-то думалось, что отхваченный зубами кусок собственного мяса он в ярости проглотил. Дюк не помнил, было ли это в действительности или нет, но куска он нигде не видел и не помнил, стало быть, всё-таки…
Предплечье заживало долго, шрам остался безобразный, но память милостиво сгладила остроту воспоминаний, а боль стерла вовсе.
Прочитав о меха-уничтожении, Дюк потёр то место, где круглый и рыхлый шрам отмечал местонахождение микрочипа, и подумал, что есть в двух историях какая-то общность: словно маленькое происшествие в магазине накрепко связано с гибелью тысяч меха.
За окном шёл дождь. От выпитого на голодный желудок мутило и болела голова.
Тысячи поездов мчались по тысячам путей, тяжелые колеса бились о рельсы, в сетках раскачивались сумки и пакеты, в стаканах звенели ложечки, а за окнами неслись горбы и сломанные кости прежних городов, округлые леса, обрывы и свалки, снова города и заборы с мотками колючей проволоки. Кеннет шёл по тысячам коридоров одновременно, раскачиваясь, прижимаясь виском к прохладному браслету часов, застегнутому на правом запястье.
Зеленые огни табло вовремя предупредили о переходе на вертикальную скорость.
— Добро пожаловать! — проводница с клоунским лицом принесла сок в вакуумном пакетике. — Благодарим вас за путешествие на нашем поезде.
«Его ещё можно продать? Мне нужна конура где-нибудь в Варварцах. Здесь я жить не буду, назад возвращаться опасно…»
— Что? — переспросил Кеннет. От шума поезда, нарастающего в ушах, ему не удавалось сделать ни глотка сока. Прохладный и сладкий вкус на губах, немножко на языке, но горло так пересохло и так ломит в висках, что протолкнуть в глотку сок не получилось.
— Наше путешествие займет четыре часа, — приветливо сказала проводница. — Справа от вас кнопка вызова. Если что-то понадобится, с её помощью вы сможете меня пригласить.
«Не реагирует он на твой компот, Эвил…»
Кеннет обернулся и увидел у противоположного окна тёмные силуэты попутчиков. Именно их голоса заглушали журчащую речь проводницы.
— Что это в банке? Коллекция ногтей?
— Слева от вас… — пропела проводница и вдруг начала переворачивать Кеннета на бок, будто подушку. Руки у неё оказались жесткие и сухие.
— Здесь насекомые, — сказал Кеннет, почувствовав болезненный укол в сгибе локтя.
Реальность вдруг превратилась в кошмар. Это сон, понял Кеннет. Затянувшийся сон, перетекающий в смерть. Из такого сна не выбраться, не поможет ни попытка ущипнуть себя, ни усилие воли. Какой дурак решил, что смерть во сне — самый чудесный вариант уйти из жизни?
Ужас и беспомощность — вот что такое смерть во сне, и никто даже не заглянет попрощаться…
— Он хочет проснуться, — заметил тот, кто сидел у окна.
— Если хочет — проснется.
— Мы прибываем к конечной станции назначения… — жарко и страшно зашептала проводница в лицо Кеннету.
Её разрисованное красными и белыми красками лицо опускалось все ниже, клоунская улыбка растягивалась шире, и за толстыми губами показался ярко-оранжевый кольчатый язык.
— Мать твою! — выдохнул Кеннет и вжался в угол. Колеса застучали сильнее, поезд неистово раскачивался. — Оставь меня… оставь меня…
— Судороги, — рассудительно сказал тот, кто сидел у окна.
— Станция назначения: Синий Лед. Синий Лед.
Проводница выпустила из рукавов форменного пиджака пару липких, покрытых живыми волосками щупалец.
— Сука! — заорал Кеннет и схватился за одно из них. — Лапы тебе вырвать?! Я не боюсь! Я не бездомный! Я имею право здесь ехать!
Поезд опрокинулся с легким звоном. Проводница растаяла, успев, впрочем, загнать в глотку Кеннету толстый мерзкий язык, от которого неудержимо затошнило и трудно стало дышать.
Солнце вспыхнуло ярким белым светом, а попутчики встали и подошли ближе, склонились над Кеннетом и стали походить на самих себя, а не на чёрные бумажные силуэты.