— Выбрали? — спросил Льёрт, обходя тело Джона.
— Да, — ответил Карага. — Выбрали. Ты даешь нам оружие, и мы сносим напрочь всю эту вооруженную братию: «Шершней» и армию, полицию и излишне бойких активистов. У нас есть меха и пара отличных генералов — Морт и Эру. Порядок гарантируем. Нужна рождаемость — будут рожать по графику, под прицелом.
Он говорил так быстро, что голос прерывался.
Льёрт наклонил голову:
— Ты мне за Вертикаль должен, меха, — сказал он, — помни об этом.
— А ты мне должен за то, что твоя Спираль меня чуть не угробила, — отозвался Карага. — Квиты?
— Временно.
Наконец-то он повернулся и обратил внимание на труп Джона.
— Жалко, — сказал он, — ненависть к людям — отличная почва для гуманизма. Мизантропы первые в очереди на улучшение качества жизни общества. Агрессоры — тоже.
— А то, — сказал Карага. — Инженер, сделай одолжение.
— Какое?
— Давай его похороним. По-настоящему. Есть где закопать?
Эпилог
Водку Дюк Ледчек пил без интереса. На кроваво-красную икру и оранжевые пластинки красной рыбы смотрел без удовольствия.
Все это, отпечатанное на принтерах новейшей технологии, источало натуральные запахи и славилось натуральным вкусом, почти идеальным, с точки зрения даже Конструктора, который печатными продуктами обычно не питался.
Водку Конструктор тоже не употреблял, сидел и грыз леденцы, закинув ноги на спинку кожаного пухлого кресла.
Карага наливал и наливал: он пил и чувствовал горьковатый вкус, лёгкий шум в висках, и только.
Праздновали десятую годовщину с момента Переворота. За длинным широким окном несмело карабкался ввысь строящийся заново город. В архитектуре использовались пики и шпили, изобретенные заново. Исчезли серые коробки домов-уплотнителей времен перенаселения, исчезли белые треугольные строения Конструкта. Возводились вычурные здания, напоминающие космические корабли. И даже окна делались круглыми.
Специалист по психологии общества сказал бы, что все оно неосознанно стремится оторваться от бренной земли, сократить угол обзора, не видеть ничего, кроме неба, не привязываться ни к чему, кроме свободы.
Карага был армс-меха, поэтому специалистов такого профиля не держал и не слушал. Ему хватало качественных статистических показателей: бездомных нет, на улицах чисто, рождаемость наконец-то вылезла из минусовых значений.
Жалоб на работу меха-полиции не поступало, на работу моментальных судов — тоже.
Преступлений нет. Мало кому хочется получить пулю в висок от меха-полицейского, моментально определяющего степень вины и обладающего всеми судейскими полномочиями, включая полномочия по осуществлению смертной казни.
С точки зрения Караги — город превратился в тихое, уютное местечко, где за последние десять лет совершилось больше открытий и научных скачков, чем в прежней Столишне за сотню.
Прогресс.
С точки зрения Дюка — построилось идеальное полицейское государство, где свободой и человечностью и не пахнет, зато кругом порядок, как в больничной лаборатории.
Он давно признался, что именно в такое государство поверил, стоя перед Карагой и белым самолетиком Конструктора — далеких десять лет назад.
Поверил и решил: хрен редьки не слаще. Зато долгожданное повышение — вот оно. Правая рука Караги, правителя. О таком жалкий капитан «Шершней» и мечтать не мог — ради этого стоило перетерпеть, перестрадать. Все это позади — сейчас Дюк вложен в систему мира, как патрон в патронник.
Он не прогадал и сделал правильный выбор.
Прогремело долгим, праздничным треском. Карага поднялся и подошёл к окну, закусывая хрустящим яблоком. На плацу под зданием выстроились в ряды меха-Морты в парадной форме с белыми лентами. Поверх них колыхалось и хлопало тугое знамя.
— Это деградация, — сказал Карага, возвращаясь назад.
Дюк удивленно поднял глаза, Льёрт усмехнулся.
— Это праздник в честь десятилетия Переворота, — сказал Дюк. — Торжественная часть. Скоро будут полеты.
— Это деградация, — повторил Карага. — Когда армия и полиция начинают вешать на себя белые бантики и плясать под окнами — это значит, что ей нечем заняться. А если армии и полиции нечем заняться, значит…