Она с удовлетворением отметила, что командир, прежде чем перевести взгляд на её футболку, остановил его на голых ногах. Левая загипсованная рука Рут свисала неподвижно, как у мраморной статуи. Нога командира покоилась на двух подвесках под коленом и пяткой. Хороша парочка!
— Товарищ! — торжественно произнесла Рут, как, бывало, в шутку называла командира на борту МКС.
— Сядь. У тебя лицо… белое.
Вот блин!
— Товарищ, позвольте прикорнуть рядом.
— Тут нет места…
Могучий торс командира, обтянутый зелёной армейской майкой, занимал почти все пространство узкой кровати.
— Я замерзла.
За фанерной перегородкой на другой половине комнаты отчетливо застонал мужчина. Рут уже ничто не могло остановить. Шуметь вовсе не обязательно. Хорошо бы просто полежать рядом с Николаем в его могучих объятиях. У обоих не хватило бы сил на что-то большее. Доброе слово, мягкое прикосновение…
Женщина, задержавшись у стены, подошла к кровати.
Уланов ещё раз взглянул в бумаги и положил стопку рядом с висящей ногой. Повернувшись к Рут, он хотел что-то сказать, но она наклонилась, приближая губы, чувствуя жар возбуждения от собственной храбрости.
Николай отстранился.
У неё против воли вырвалось:
— Коля, разве ты не хочешь…
— Сейчас — неподходящее время, — ответил тот с заметным русским акцентом, который всегда проступал в речи командира в моменты волнения.
— Просто мне надоело лежать одной.
— Ну извини.
Как неожиданно и как больно… Они так долго строили друг другу глазки, робко флиртовали, и наконец освободились от уз субординации. Теперь можно поступать как душе угодно, а он её больше не хочет?
Как она могла так просчитаться? Ведь она же не сопливая девчонка. Даже предаваясь мечтаниям, думала только о работе. Неужели ей лишь почудилось, что медленно нараставшее напряжение было взаимным? Да, они не раз спорили, да, Уланов всегда казался двуликим, трехликим, четырехликим, примерял настроения, как маски, пока не находил нужное. Значит, Рут ошибалась, принимая очередной фокус, призванный удержать строптивицу в подчинении, за сдерживаемый интерес?
Не может быть! Рут дотронулась до руки командира, наклонилась пониже, отчего край футболки задрался, обнажив бедра и нижнее белье.
— Извини, — повторил Николай. Но глаз не отвел!
Нет, тут есть что-то ещё, отторжение вызвано какой-то иной причиной. Не хочет связываться из-за того, что её считают «белой вороной»? Трус! Трус и дурак. «Какой отличной парой мы могли бы стать», — подумала она. Но вслух ничего не сказала. В Лидвилле, превращенном в одну сплошную военную базу, в этом лабиринте запугивания и обмана, трудно выжить, если сжечь за собой все мосты.
Командир ей может ещё пригодиться. Поэтому Рут, поборов злость и унижение, выдавила из себя улыбку.
— Ничего страшного, — сказала она.
Глава 18
На Земле все, даже Джеймс, оказались не такими, как она себе представляла. При очной встрече на следующий день Рут поначалу приняла его за очередного политика. Память сохранила толстые профессорские очки, приличный животик, но Джеймс два года назад сделал лазерную коррекцию зрения и сбросил вес — толстяки в Лидвилле перевелись.
Её радиособеседник имел приятную наружность. Высокие скулы, выпирающие над белой маской, аккуратная бородка и коротко постриженные жесткие каштановые волосы. Это выдавало в нём «лабораторную крысу» — функциональность важнее внешнего вида. Ровный трехсантиметровый волосяной покров в комплекте с незатейливым бежевым свитером — самый обыденный вид. Именно такое впечатление он и стремился произвести — непритязательного, ничем не приметного человека.
Джеймс Холлистер превратился в политика во всех смыслах слова. Он одновременно руководил всеми группами нанотехников и отвечал за связи между ними и президентским советом. Джеймс присматривал за тридцатью восемью строптивыми гениями, пресекал ненужные споры, заставлял делиться оборудованием и умудрялся раздувать проблемы ученых в глазах начальства до таких размеров, что то безо всякого раздражения откладывало в сторону прочие насущные вопросы.
Джеймс уверенно танцевал на нескольких канатах сразу.
Рут, даже не ведая обо всем этом, восхищалась выдержкой коллеги. Он оказался совсем не таким, каким она его себе представляла, — более одиноким и уязвимым, но из головы трудно было выбросить засевший там образ отца и дочери. За несколько месяцев радиосеансов с Джеймсом Рут привыкла получать от него и похвалу, и руководство к действию.