— Дальше это не пойдет. Только я и ты, Нэйт.
Гилбрайд поставил свою грязную кружку на стол, где была расстелена полевая карта Эрнандеса. Донышко опустилось как раз на границу Юты, где никаких боев не было. Нет. Совсем рядом, где поднималось плато Уайт-Ривер — там, по слухам, Лидвилл использовал против повстанцев собственное нанооружие, покарав две тысячи мужчин, женщин и детей за великое преступление, заключавшееся в починке пассажирского самолёта. Уайт-Ривер надеялся опередить Лидвилл в гонке за лаборатории Сакраменто. Вместо этого они были стерты с лица земли, что послужило наглядным уроком другим бунтовщикам.
На этих картах Северная Америка выглядела словно другой континент. На Востоке, Среднем Западе и обширных северных просторах Канады не осталось ничего живого. Все выжившие сосредоточились в районе двух пунктирных линий на Западе. Полоса Скалистых Гор была куда шире, чем Сьерра. Кроме этого ничего не осталось.
Красные стрелки указывали направления воздушных ударов из Вайоминга, Айдахо и Британской Колумбии. Красными квадратами было обозначено наступление бронечастей с перевала Лавлэнд, а круги и цифры содержали данные о предполагаемых силах противника в Аризоне и Нью-Мексико. Несколько чёрных цифр относились к армейским частям старой Мексики. Лидвилл почти в одиночку противостоял превосходящим силам противника, не считая трёх островков своих союзников.
— Многие люди обеспокоены положением дел, — сказал Гилбрайд.
Он кивнул на карту, делая вид, будто речь идёт о положении на фронтах.
Эрнандес видел, чего стоило его другу хотя бы намекнуть на эту скользкую тему. И он уважал Гилбрайда за это. В конечном счете, думать головой — это лучшее, чему их обучили в морской пехоте. Главной причиной войны, кипевшей по обе стороны от Скалистых Гор, были не ресурсы и не еда. Уже нет. Все хотели заполучить вакцину. Майор знал, что должен бескомпромиссно осудить Гилбрайда даже за легчайший намек на бунтарский дух… но сказал только:
— Да. Да, дела чертовски запутались.
Что само по себе можно было принять за небольшое поощрение.
Эрнандес имел доступ лишь к ограниченной информации и знал, что это сделано нарочно — просто ещё один поводок. Он был профи и лишь скупо улыбался, услышав обычную жалобу пехотинцев: «Я для них просто-напросто гриб. Меня держат в темноте и кормят дерьмом».
Лидвилл хотел, чтобы у него не осталось выбора. Дезертиров было уже слишком много, так что Лидвилл не просто намеревался держать всех полевых командиров на скудном пайке, чтобы те не рыпались. Нет, руководство хотело, чтобы люди знали как можно меньше и о причинах войны, и о том, кто побеждает, а кто проигрывает. Эрнандесу приказали поддерживать радиомолчание и карантин — это якобы мешало повстанцам вычислить их позиции, но заодно мешало и ему слушать вражескую пропаганду. Все они были американцами. У всех было одинаковое оборудование. Командование выделило Эрнандесу и другим офицерам на южном участке фронта прежние частоты ВМФ, но перехватить передачи врага было достаточно легко. Как и вступить с ним в переговоры.
Люси Маккей прибыла сюда, чтобы расшифровывать передачи из Лидвилла и кодировать их собственные отчеты. А за спиной, в городе, остались тысячи специалистов вроде неё, прочесывающих радиосообщения со всего континента в поисках повторяющихся последовательностей и ключей. И ещё тысяча изучала перехваченные передачи со всего мира. Большая часть гражданских и военных телекоммуникационных спутников ещё оставалась на орбите, и Лидвилл кишел специалистами из агентства национальной безопасности, ЦРУ, ФБР, разведывательного управления и более мелких спецслужб, относящихся к полицейским управлениям разных штатов.
У повстанцев тоже хватало таких экспертов. Хакеры с обеих сторон пытались перехватить, заблокировать или уничтожить спутники. Информационная война стала не менее реальной, чем пули и бомбы.
Сидя рядом с Гилбрайдом, Эрнандес изо всех сил старался не оборачиваться и не оглядываться на рацию. Может, Маккей услышала то, чего ей слышать не полагалось? Или передавала сама? Он долгие часы проводил вне палатки, а в этом Богом проклятом месте просто нечем было заняться. Искушение должно быть огромным. Все её тренировки, весь смысл её пребывания здесь сводился к одной функции — радиста. Эрнандес не сомневался, что у неё и Гилбрайда есть общий секрет.
Майор втянул носом кофейный аромат из чашки. Допивать не хотелось. Хотя кофе остыл, его вкус оставался роскошью, как и густой горьковатый запах. Он был настолько хорош, что причинял боль. Кофе всегда пробуждал у майора чувство одиночества, с которым постоянно приходилось бороться.