И всё-таки я спорил с Командором. Мне как-то попался интересный парень — он жил в деревянном домике в лесу и целыми днями рисовал деньги. Рисовал купюры разных достоинств, сгорбившись за маленьким столиком и поджав ноги. Десятки у него были жёлтые, с восходящим солнцем, сотенные — зеленоватые, с изображением девушки-рыбы, и была даже какая-то купюра с его собственным портретом.
Он сказал мне, что вскоре эти знаки получат хождение, поскольку унизительно для нас пользоваться древними истрепанными бумажками, и экономика, мол, уже не та, золотой запас иссяк…
Парень явно был сумасшедшим, но все же хоть что-то да создавал.
Так я сказал Командору, и тот хмыкнул. Марк, ответил он, я не против творчества душевнобольных, но тебе не кажется странным, что единственный найденный тобой творец штамповал именно деньги?
Лирика, все лирика, решил я и споткнулся о выступающий камень городской мостовой.
Редд остановился, протянул мне руку, я молча её пожал, и мы разошлись в разные стороны.
Я вернулся в церковь и забрался по винтовой лестнице на свою полочку напротив кабины. В церкви уже пахло особенным кисло-сладким запахом, и было теплее, чем снаружи, градуса на четыре. «Сайлент» тихонько грел помещение и очищал загрязненный пылью и дымом воздух.
Корпус оказался откинут, но кабина сидела глубоко внутри лилового плотного куба.
— Пройдемся?
Сначала мне показалось, что он не слышит. Но он слышал, просто не знал, что делать. Корпус-крышка — огромный и чёрный, смахивающий на ковш гигантского погрузчика, нерешительно потащился вверх, но захлопнуться не смог — мешали дыхательные трубки, оставленные по бокам кабины.
— Прекращай дышать, — сказал я. — «Тройня» будет дышать за тебя…
А может, и нет. Я не знал, как «сайлент» провел соединение, взял ли он на себя легкие Сантаны и может ли он поддерживать в них давление.
Но ничего другого я советовать не мог: глупо было бы оставить его умирать неподвижно внутри недоумевающей машины.
Венец творения, да, Сантана?.. «сайлент» — венец творения.
Корпус наконец-то закрылся. Я снова прыгнул, теперь уже с другим расчетом и поближе, чем в первый раз. Мне нужно было попасть на еле приметные шершавые выемки сбоку, прикрытые выступом серебристого предплечья. Оттуда я легко перебрался за спину «Тройни», а там для пассажиров приспособлена лесенка. Не очень удобно, но обзор хороший.
Только вот если Сантана не справится, и «сайлент» упадет, я плюхнусь вниз и лопну, как перезрелая слива.
— Пошёл!
Полез. «Сайлент» неуклюже опустился, повернулся боком и протиснулся в арки и врата методом глубоководного краба, раскинув по сторонам руки-клешни.
На меня посыпалась древняя штукатурка, и рухнул справа какой-то камень, но выбрался Сантана всё-таки на пять с плюсом. Изящно.
Его, видимо, не смущали движения, присущие и «сайленту», и человеку: ходил он враскачку, но всё-таки уверенно, руками хватал правильно, мог присесть и резво развернуться. Ему не давались те вещи, которые были связаны непосредственно с механической частью: все эти корпуса, кабины, дыхательные трубки, охладительные системы и прочие приспособления он не различал в себе вообще.
«Тройня» взял на себя часть нагрузки, но действовал очень осторожно, потому что ведущим был и остается пилот, а не машина, и «сайлент» крайне неохотно принимал решения самостоятельно.
Мы вылезли из города и вышли сначала на ту самую взлетно-посадочную полосу, где прошел ночной бой.
С каждый шагом «сайлента» меня бросало вперёд и вниз. Приходилось хвататься за ручки до боли в ладонях, но потом я понял, что можно особо не мучиться: как бы меня ни бросало, при обычном ходе я вряд ли свалюсь.
— Сзади кто-то бежит и ругается, — сказал я, заприметив быструю черненькую фигурку, несущуюся за нами с самым серьезным видом. — Прибавь-ка ходу. Не хочу никого видеть.
Разговариваю с «Тройней», вдруг понял я. Я больше не воспринимаю человека внутри него настоящим человеком.
«Сайлент» еле слышно хрустнул, собираясь в узкое, похожее на богомола существо, согнулся так, что я лег на свою лестницу пузом, вздрогнул и набрал скорость — моментально, без разгона и усилия.
Город и взлетно-посадочную полосу стерло напрочь, словно рисунки дождя со стекла. Показалась какая-то расщелина, кроваво-красная и пустая, но её мы перемахнули, меня лишь легонько тряхнуло.
— Вперёд, «Тройня», — заорал я, — вперёд!!!
И «Тройня» нёсся вперёд, наплевав на дороги, скорости и ограничения, и остановился только тогда, когда начался вязкий белый песок, и появилась на горизонте зелено-жёлтая влажная полоса.