— Стой, — сказал я, и он остановился.
Лёгкий ветерок притащил запахи огромной массы воды, её живой влажной шкуры, пенных оборок и таинственной глубины.
«Тройня» помог мне слезть, и я побрел по песку, проваливаясь почти по щиколотку.
Ветер отталкивал меня упругими невидимыми руками, и его сопротивление было приятно, потому что он просто дурачился.
Волны подкрадывались тихонько и каждая сообщала короткий «плюх» перед тем, как улизнуть обратно. Песок стал прозрачным, крупным, словно из жемчужинок. Он легко катался по ладони.
Это затея Ани. Пусть, сказала она, песок у воды будет покрупнее и из обкатанного кварца. Так намного красивее, сказала она.
Это действительно оказалось красивым. Бело-розовые створки берега, в которых лежит океан Милли, её изобретение.
Вода стыдливо убиралась из моих рук, как только я пытался набрать её полные ладони. Она просачивалась, блестя на солнце, словно диковинная рыбина, и я набирал заново.
Никогда не устану так делать.
Ветер трепал волосы, переливался песок, грело спину и затылок. Я закрыл глаза и увидел розоватое теплое свечение.
Было тихо. Удивительно тихо.
Я обернулся. «Сайлент» так и стоял на песке, опустив руки. Он был недвижим и выглядел как такси, притащившее на пикничок пару дородных любовников: выжидал с тяжелым нетерпением.
— Тебе придется научиться общаться со мной, — выкрикнул я против ветра. — Иначе как ты скажешь: «Марк, мы обещали тетушке зайти сегодня на чай, и если ты продолжишь лепить куличики, то останешься без пирога»?
«Сайлент» стоял неподвижно.
Я вытер мокрые руки о штаны и пошёл к нему.
— Ладно. Не обижайся.
Вода быстро зализала мои следы, оставленные в песке, зализала так надёжно, что я бы сам не поверил, что на берегу кто-то был.
Океан остался позади. Он шумел, возился и вздыхал, никак не желая нас оставлять, но в конце концов умолк, песок закончился и ветер утих. Мы уперлись в скалу, вырубленную небрежно и на скорую руку. Наверху, на восковых зеленых веточках, висели жёлтые ягоды. Целое рождественское украшение, только съедобное.
За ягодами я полез. Все, что болтается съедобного, должно было попасть ко мне.
Мне на руку наступили. Осторожненько, не больно, но очень картинно. Неудобно болтаться на скале, когда на твоей руке стоят.
— Извини-извини, — забормотал кто-то, вылез из ягодного кустарника, и я узнал Реллика.
У него на шее висел огромный бинокль, а в руках была кружка, куда он складывал ягоды.
Стрижен он был коротко, почти налысо, большой лоб то собирался в гармошку, то снова распрямлялся, а под светлыми бровями светились выпуклые голубые глаза. Мне всегда казалось, что это цветное стекло, вульгарное и дешевое, но в таких глазах было что-то притягательное: они ничего не выражали.
Он подал мне руку, и я забрался наверх.
— Ягодки?
— Да. Ягодки, — сказал он.
Выпуклые глаза сканером скользнули по пространству за моей спиной и на долю секунды остановились на «сайленте», безмятежно торчащем посередине. Том самом «сайленте», который вчера ночью был на поле боя.
— Ты, конечно, не знал, — сказал Реллик, — но это запретная зона. Все в порядке, конечно, для первого раза прощаю, но…
— Ты меня прощаешь?
— Да, потому что ты не мог знать, что это зона…
Он был уверен, что я знал. Просто он стоял с кружкой, а я с «сайлентом», вот и приходилось выкручиваться.
— Зона подверглась заражению?
Реллик посмотрел на ягоды.
— Комерг, — глухо сказал он. — Не валяй дурака. Тебе вчера просто повезло. Ты спился и похож на дерганую… белку, а не на пилота. Смотреть на это было противно, уж поверь.
Он перевел свои пустые глаза на меня и силился что-то сказать, но не мог, очень долго не мог.
— Марк, — выговорил он наконец другим голосом: приглушенно и раздельно, словно очень надеясь, что я пойму и послушаюсь, — ты нам нужен больше, чем синдромерам. Кто-то должен поговорить с Луцием, нужно что-то делать…
Заманчиво. Все мои прежние неприятности уже ничего не значат. Нужно что-то делать, и без меня никак — и все потому, что с Луцием без меня никак не договориться. Так уж с детства повелось — игры, которые затевает Луций, интересны только ему самому, а остальные просто вынуждены присоединяться. По-настоящему понимал его идеи только я.
Я и сейчас отлично его понимаю. Он считает, что все ещё следует по пути капитана Белки, но на самом деле он давно идёт по своему собственному пути. Из Края ушли те, кто не хотел больше принимать в его жизни никакого участия, а остались те, кто легко поддается дрессировке.