Чего-то не хватало, какой-то особенной приправы, с помощью которой жизнь взращивает буйные заросли, и ни в одной из лабораторий не удалось найти её рецепт.
Либо чего-то не хватает, либо что-то мешает… что именно — можно понять только со временем, которого катастрофически не хватает.
Так что никакого износа для Луция Комерга. Ему нужно время.
— М-можно?
Распахнув белые ажурные двери, искусно отделанные ракушечником, в полосе солнечного света, словно ангел, обрамленный огненным сиянием, к Луцию прошел Лондон, пилот, который, по мнению Реллика, первым отправится в могилу.
В руках он держал свою мягкую шапочку.
— Чего? — Луцию было неприятно его видеть. Живое подтверждение тому, что все здесь вымирает.
— Посмотри, — сказал пилот и протянул шапку. — Только что нашёл.
В шапке лежали мышата. Новорожденные мышата, розовые и прозрачные, со слепым пятнышком невидящего глазика и подвернутым крошечным хвостом. Они слегка подергивались. Двое лежали рыльцами друг к дружке и держались за лапки, будто поклявшись существовать в этом жестоком мире вместе и только вместе.
Ещё двое, раскинувшись на спине, напряженно тянули вверх тупые мордочки.
Луций подсчитал: раз, два… три головы.
— Они срослись в гнезде, — сухо сказал он.
Лондон непонимающе посмотрел в шапку, потом осторожно положил её на стол рядом с корзинкой слив и вышел, хлопнув дверью.
— Срослись! — донесся его голос со двора. — Родилась сначала мышь, потом две головы… и что им оставалось делать? Конечно, прирасти к мыши!
И он засмеялся.
Луций не выдержал, рванул на себя сухую легкую раму и выкрикнул:
— Лондон — в «сайлента»! Быстро! Подобрать «Браста»!
Мыши лежали в шапке крошечной розовой горкой. Луций потрогал их пальцем, и впервые пришла отчетливая мысль: это конец.
Механизм ломается не тогда, когда застывает навеки, а тогда, когда в него попадает крошечный камешек и начинает неуклонно продвигаться к самому важному, центральному узлу.
Луций последовательно вытряхнул в окно сначала фрукты из корзинки, потом мышей из шапки, и с грохотом захлопнул рамы.
Дверь приоткрылась и снова, как чудовищное дежавю или дурной сон, выдвинулось лицо Реллика с блеклыми безразличными глазами. На этот раз Реллик чему-то улыбался, губы разошлись и слегка вывернулись, обнажив бело-розовые десны.
— Доктор, — сказал он и вошел, таща за собой маленького грязного оборванца в алом запыленном плаще. — Это же доктор? Болтался на границе с куполом. Воняет.
— Письмо дай, — сухо сказал Луций и протянул руку.
Доктор тут же разжал ладонь и показал серый бумажный комок.
— Ладно, будем считать, что это оно.
— Так это точно доктор? — от нетерпения Реллик приплясывал, как обрадованный пес перед куском ветчины.
— Конечно, — огрызнулся Луций и снова неосознанно попытался нащупать что-то за спиной — тёплую ладошку Аврелия, за которую с детства привык браться, если начинал нервничать. — Это доктор Сантана, — устало повторил он, — я его знаю лично, и ошибки быть не может. Сейчас отмоем доктора, накормим, и будет вас лечить.
— Это очень хорошо, — закивал Реллик, — очень хорошо. Действительно доктор Сантана? Как я рад, слов нет передать, как я рад.
Он даже изобразил подобие уважительного поклона, но не перед Луцием, а перед маленьким доктором.
— Платформа…
— Да, — опомнился Реллик, — вытащим, дела-то на пару часов.
И выскочил в коридор, на этот раз аккуратно прикрыв за собой дверь.
Несколько минут молчал Луций и молчал «доктор». «Доктор» зачем-то стягивал с себя лакированный плащ, а Луций бездумно гладил серого спящего кота.
Плащ чудовищно скрипел и бросался полыхающими бликами. Упал на пол сначала желтоватый, в синий горох, шейный платочек, потом какая-то вязаная серая тряпка. «Доктор» почти выбрался из плаща и шарил теперь по его лоснящейся изнанке цвета тусклой лососины. Подкладка лопнула с громким треском, плащ наконец-то упал на пол и принялся медленно оседать, словно живой.
Луций щелкнул кота по носу и поднялся навстречу направленному на него маленькому револьверу — красивой поделке с нежной инкрустацией на белой рукояти.
Марк, увидев такую вещь, принялся бы фантазировать на тему безвозвратно ушедшего прежнего мира: о дамах в шляпах с перьями, о надушенных посланиях, о вуальках и дамском смертоносном оружии, которое подавалось владелице в ящичке красного дерева и приставлялось к виску с необычайной грацией.