— Ань, ну как тебя можно не узнать? — задумчиво спросил он.
— Реллик не узнал, — хриплым шепотом ответила она. — Никто не узнал.
— Они не узнали, потому что очень хотели забыть. Мне забывать незачем, я тебе ничего плохого не сделал.
— Да, — тихо сказала Ани. — Ты ничего не сделал. Ты стоял и смотрел.
— Принцип жизни, — улыбнулся Луций, — не мог же я кого-нибудь из-за тебя ударить или… скажем, постараться убить?.. Нельзя причинять живому боль. Это нехорошо. Капитан Белка говорил, что…
— Ты Марка специально туда привел? — перебила его Ани. — Хотел, чтобы он сдвинулся?
— Я не хотел, чтобы он сдвинулся, — уточнил Луций. — Я хотел, чтобы он избавился от комплекса кролика. Я не допустил, чтобы он хоть кого-то прикончил, хотя в «сайлента» он лез явно не для того, чтобы посадить пару клумб.
Он наклонил голову, всмотрелся в лицо Ани. Она была права — узнать её было сложно. Перебитый нос размещался криво, ассиметричные ноздри вывернулись. Одна скула съехала вниз, вторая торчала остро. Глаз под грязным лоскутом Луций рассматривать не стал, по мясистым багровым наростам у неглубокой глазницы просто скользнул взглядом. Маленький подбородок торчал кочкой, и только губы отдаленно напоминали женские, но были обветрены и изломаны вертикальными трещинами.
— Мне, наверное, даже жаль, — медленно сказал Луций, глядя на револьвер в маленькой грязной руке. — Мне жаль, что пришлось учить его именно на твоих… проблемах, но ты сама понимаешь, как неудобно считаться с принципами капитана Белки. Понимаешь ведь?
Она стояла неподвижно, изуродованное лицо исказила странная гримаса.
— Стреляй, — сказал Луций, отступил на шаг и раскинул руки. — В шею, чтобы я умер от потери крови, потому что иначе все будет впустую. Или в голову.
Револьвер качнулся, выбирая целью его голову. За спиной Комерга, цепляя когтями плед, с удовольствием потянулся выспавшийся кот.
— Давай уже, Ани, — поторопил Луций, внимательно глядя на неё. — Сколько можно вот так стоять.
Кот с легким стуком спрыгнул на пол и заинтересованно уставился в окно.
— Хороший револьвер, — с сожалением сказала Ани и положила оружие на стол. — Очень красивый и такой удобный… я мечтала-мечтала…
— Мечтала-мечтала… — очень тихо, с хриплой мягкостью, повторил Луций ей на ухо.
Холодные пальцы вцепились в её плечо, нехитрый захват заставил согнуться от боли. С очень спокойным
лицом Ани припадала к полу, запрокинув голову и закрыв изуродованный глаз.
Она привалилась на паркет и выдохнула с всхлипом: ниже её ребер уперлась ребристая подошва тяжелого ботинка.
— Короб сняла?
Ани изо всех сил вцепилась в плотную повязку из грязных бинтов, стягивающих её грудь и торс. Она долго бессильно собиралась в комок вокруг руки Луция, сдирающей эти бинты и разрывающей многочисленные узлы.
В боку словно кто-то прогрызал дыру. Воздух проникал в глотку и не знал, куда деваться дальше.
— Оставили одно легкое? А сердце теперь где? — голос Луция снова над самым ухом или даже внутри головы. Тот, кто прогрызал дыру в боку, стал вдруг пролезать в неё целиком. — Кто тебя оперировал? Я бы сказал — Сантана, но не могу поверить, что вы с ним пересеклись. Даже я не смог его найти.
Он переступил её, упершись ботинком прямо в маленькую грудь, всю в белых полосах от бинтов, и присел на диванчик, устало потирая виски.
— Анька, зачем ты сняла короб?
Он называл её Анькой и раньше. Никто так не называл, только он, и ей нравилось — что-то задорное и бодрое было в этом имени, а в том, что только для Луция она была Анькой и ни для кого больше — первая тёплая любовная тайна.
— Чтобы… чтобы меня никто не узнал… — Она с трудом села, подтянула свои бинты, уткнулась лицом в колени и разрыдалась.
— Да… — задумчиво ответил Луций, — знаешь, тут столько проблем… Эти мыши… черт возьми, почему народились такие мыши?
Ани молча плакала. Полоса летнего света улеглась поперек неё, беспощадно выставив напоказ: рыхлые красно-синие шрамы на выгнутой беленькой спине, шрамы такого вида, словно кто-то спутал её с банкой шпротов и вскрыл точно по периметру, далеко обходя позвоночник — искривленный, с выпуклым и нелепым позвонком. Солнце высветило и другое: сальность давно немытых волос, серые пятна на плечах и шее и наливающиеся красотой швы от бинтов, которыми жестко была утянута очень маленькая грудь.
Луций накрыл лицо ладонями, сморщился, выставил плечи и сказал глухо, глядя в серенький туман, спрятанный в ладонях: