Я просыпался со странным ощущением: мне казалось, что я знаю местность, где протекает эта река и стоит этот мост. Я все ещё в полудреме, мне все ещё тепло, и я вижу маленькую деревню в осенней пестрой долине, домики с аккуратными крылечками, дорогу змеей.
Яблоки созрели и висят неподвижно. Иногда слышны глухие толчки, словно умирающее сердце все ещё пытается встрепенуться — это тяжкая осенняя падалица и подмерзшая земля.
В моем доме пусто, хотя я точно знаю — здесь были и моя мать, и мой отец. У крыльца старый велосипед с рулем, обмотанным проволокой. С тревогой поглядывая на небо, я взбираюсь на него и качу прочь, и по пути ко мне присоединяются другие дети, тоже сосредоточенные и молчаливые.
Мы хотим жить. Очень хотим жить, и потому так отчаянно рвемся к мосту — кажется, попадешь на другой берег — и останешься цел.
Только мост разрушен, и я остаюсь на нём, цепляясь за перила, и смотрю, как исчезают с глади чёрной реки головы моих молчаливых спутников.
Воспоминание настолько яркое, что иногда я начинал ему верить. Окончательно просыпался и размышлял: возможно ли это, возможно ли, что капитан не создал нас, а собрал нас?
Случилось мерзкое: сознание принялось расслаиваться, я верил то одному, то другому, и картины прошлого — то коридоры на Небе-1, то деревенская пыльная дорога — принялись соперничать в яркости.
Очередное туманное утро я встретил с четким осознанием, что я — открытка с изображением. С глянцевой картинкой, с адресом на обратной стороне, адресом, по которому давно никого не найти. После этого я не смог больше спать. Мне было тяжело терять сознание — казалось, что если я сейчас отключусь, то больше не вернусь. Страх потерять над собой контроль — это страх панический. Я боялся спать, боялся этой ненормальной путаницы, и боялся потерять мои мысли, сознание, боль. Как потерять сознание осознанно? Поиск родственного разума. Сигнал в космос. Чем больше я пугаюсь бессознания, тем больше я понимаю, что в реальности я тоже мало к чему прикреплен.
Лондон пришёл очень вовремя. Не помню, как его встретил, помню только тепло, его холодные пальцы и приятный вкус таблетки на языке. Такие таблетки — белые тонкие пластинки со вкусом апельсина, лимона и яблока, спасали нас от всего — от боли, от хандры, от бессонницы, от многих-многих неприятностей, которые случались с детьми, запертыми в космическом корабле под присмотром с трудом говорящего скафандра.
Я уже и забыл, что такие вещи существуют, и забыл, какое облегчение они приносят.
— Выспись, — сказал Лондон и укрыл меня чем-то тяжелым и пахнущим человеческим теплом. Пока я спал, он посыпал снегом пол и все углы моего жилища, а потом старательно вымел снег наружу. Вытряхнул и тщательно выбил на морозе все мои тряпки, не рассчитал сил и закашлялся страшно — наутро я нашёл несколько кровавых прогалин.
Он выгреб из очага весь сор, объедки и стекло, и натаскал чуть влажных, остро пахнущих хвойных веток, и всю ночь просидел за столом, задумчиво глядя на темный глазок-сучок на плохо выструганной доске.
— Как ощущения? — спросил он, когда я принялся возиться на кровати.
— Нечто, — ответил я, кутаясь в яркую синтетическую куртку, — таких днем с огнём не найдешь, теплые удивительно, что-то там есть такое в подкладке, что легкое, как пушинка и греет, как целый стог сена. — Отличная у тебя куртка…
Лондон посмотрел на меня через плечо: скулы острые, губы ниткой, на щеках по алому шелушащемуся пятну.
— Забирай, — меланхолично сказал он. — Тебе пригодится.
— Выпьешь?
Он облизнул сухие губы розовым клочком языка, отрицательно покачал головой.
— Я искал тебя или Сантану. Думал, найду тебя — найду его. Очень жить хотелось.
Где-то под кроватью у меня хранилась коробка с пыльными сухими хлебцами, я вытащил её, сдул с хлебцев пыль и подал к столу. Лондон взял один и принялся жевать, как беззубая собака, — на одну сторону, скривившись.
— Получилось наоборот — нашёл Сантану, нашёл тебя.
У меня всё-таки дико болела голова. Даже чудесные таблетки — и те не помогли. В висках дергало, гудело, зрел в затылке кровавый густой пузырь и катился куда-то ко лбу. Шею словно в клещах держали. Выглядел я, наверное, очень хреново — Лондон разглядывал меня внимательно и с тихим осуждением. Его серые спокойные глаза тонули в багровых полукружьях.
Пока я сливал из всех бутылок в доме остатки спирта, рома и самогона, он деликатно хрустел хлебцем.
— Это ещё ничего, — сказал я, выглотав полстакана тёплой алкогольной мешанины, — я однажды проснулся и думаю: чем бы похмелиться, а похмелиться нечем, и пришло мне в голову, что в моей крови полно спирта, и если разрезать руку и нацедить крови, то вполне можно…