Когда буквально метров через двести уткнулись в рощу «секвой», вынуждены были уйти с проспекта, двинуть направо. Когда проходили мимо павильона троллейбусной остановки, Андрея вновь посетило чувство, что за ними следят — то же самое, что и на Красной площади.
Быстро оглянувшись, увидел, как меж разбитых машин лавирует нечто полупрозрачное, расплывчатое. Заметил, что в ту же сторону глядит и Рик, но существо, что двигалось по проезжей части, исчезло, словно растаяло в воздухе, и снова осталось непонятным — было оно или только примерещилось.
— Ты чего? — спросила Лиза.
— Так, привиделось, — ответил Андрей.
Ожидал от Ильи расспросов или насмешки, но тот промолчал.
Идти по территории больницы оказалось не проще — здесь тоже встречались «болота», кое-где торчали «терриконы», а место отдельных строений занимали груды обломков, так что двигались не особенно быстро. Обогнув очередное здание, длинное и изогнутое, словно кишка, очутились перед настоящим валом вроде того, что был на Садовом кольце, только пониже.
— Опять лезть? — безо всякого энтузиазма поинтересовалась Лиза.
Но, как быстро увидели, эта преграда обрывалась довольно близко, и, чтобы обойти её, достаточно сделать небольшой крюк. Двигаясь вдоль вала в сторону реки, оказались в пределах парка, где между обычных деревьев торчали одиночные «секвойи», а ещё дальше виднелся пруд с островком.
Тут забеспокоился Рик, принялся вертеть головой, хотя ничего опасного видно и слышно не было.
— Никак, опять «черепашки-ниндзя», — сказал Илья, глядя на покрытые колючими зарослями склоны вала.
Но когда грохнул выстрел, стало ясно, что дело несколько серьезнее — монстры пользоваться оружием не умеют. Андрей упал, перекатился в сторону, чтобы оказаться под прикрытием толстого дерева.
— Не отвечать! — приказал он, опасаясь, что Илья с перепугу выпустит половину обоймы.
Откуда стреляли, понять не удалось, хотя вроде бы пуля прилетела от пруда.
— Давай дальше ползком, — велел Андрей. — Лиза, ты с Риком вперёд, мы за вами…
Чтобы убраться из опасной зоны, им предстояло одолеть метров сто, дальше начинались развалины, где легко укрыться — расстояние плевое, если бежать или даже идти, но осилить его на животе, опираясь на локти и коленки, для нетренированного человека очень непросто.
Мальчишка двигался ловко, словно перемещался по-пластунски не в первый раз, девушка потихоньку от него отставала.
— Немедленно остановитесь! — резкий женский голос донесся из парка, и Андрей заметил в зарослях приземистую фигуру в камуфляже. — Или я буду стрелять на поражение!
Лиза оглянулась, и он махнул ей рукой — шевелись, не останавливайся.
— Может, покажем, что мы не лохи? — пропыхтел Илья. — А то чего пузо бить?
— Рано, — помотал головой Андрей. — Мы не знаем, сколько их.
— Остановитесь! — вновь закричали из парка, но выпущенная оттуда очередь прошла в стороне.
Засевшая меж деревьев барышня то ли очень плохо стреляла, то ли потеряла их из виду, и в том и в другом случае не имело смысла отвечать, расходовать патроны и показывать собственное расположение. Если бы их хотели остановить всерьез, то попытались бы это сделать, а не стали глупо пугать.
Туман опустился, когда до края руин осталось метров двадцать, и произошло это так неожиданно, что Андрей невольно вздрогнул.
— Вперёд! — приказал он, вскакивая на ноги.
Почти тут же донесся треск очереди, но пули принялись щербить стволы и срезать с ветвей листья далеко позади. Спокойно добрались до места, где начинались развалины, и, укрывшись среди них, остановились — спрятаться от обстрела сам бог велел, но двигаться в таком тумане опасно.
Агрессивная барышня вскоре поняла, что палит зря, и наступила тишина.
— Во баба, чтоб её, — шепотом выругался Илья. — Нет бы оставить нас в покое. Фигушки!
— Ты ей просто понравился, — сказала Лиза. — И она решила познакомиться.
Бритоголовый захихикал, но получилось неожиданно громко, так что он поспешно затих.
Туман был невероятно густой, с трудом удавалось разглядеть, что делается в нескольких шагах. Серый полог висел неподвижно и прочно, словно решил навсегда завоевать небо над столицей, он глушил все звуки, и в руинах царило неестественное, болезненное безмолвие.
Любой шорох казался грохотом, падение камешка — гулом землетрясения.