— И тогда он вмешался?
— Этого я не знаю, — помотал головой Лондон, — я вообще не уверен, что правильно его понял. Помнишь его книжечку?
Книжечку я помнил. Потрепанный томик в бархатной обложке. С ним капитан Белка не расставался.
— Мы с Тенси спросили, что за книга, и он все это нам выдал. Очень расстроенный был.
Неужели капитан, не дождавшись апокалипсиса, решил, что ничего не происходит, потому что именно он и является его орудием, и начал действовать по инструкции?..
У меня накопилась уйма вопросов, и я перестал спать, волнуясь перед предстоящей встречей с квереоном капитана.
Напряжение я снимал алкоголем. Чем выше мы забирались, тем больше я пил, и под конец путешествия ноги уже не переставлял, а просто полз куда-то наверх, слепой от снежной белизны. Отморозил руку — помню, что Лондон тщательно растирал её, зажав между колен. Скатился с тропинки, ударился боком о выступ и сломал два ребра.
Лондон отдал мне остатки своих аптечных припасов. Он не злился и не пытался отнять у меня запасы рома, просто тащил меня наверх, сосредоточенно, как белка — орех. Ему самому было очень худо. Весь наш путь отмечен кровавыми пятнами — с него лилось каждую милю. Кашлял, белел, долго отхаркивал сгустки и сплевывал свежую кровь.
Может, нам обоим и не суждено было добраться до вершины, но мы вылезли на какую-то площадку, нависшую над пропастью, привалились друг к другу и встретили невероятно красивый рассвет — серые пики, устланные снежной белизной, окрасились в медовый желтый, потом тягучий розовый и под конец — в торжествующе алый, чистый и пронзительный. Солнце поднималось из-за гор, катилось осторожно, а с ним вместе плыли плотные сияющие облака, парусами распахнувшись в сине-зелёной волне.
Галлюцинации?
Но Лондон тоже видел, видел, как плывет корабль, настоящий корабль, и на носу его, распахнув руки, улыбается мать — его и моя, женщина, которая хочет нас обнять и согреть.
Ей бы уткнуться в плечо и заплакать, подумал я тогда.
А Лондон рядом тихо скулил, зубами раздирая себе губы.
На этой площадке меня покинул рюкзак со всеми моими склянками, фляжками и бутылками. Он соскользнул и исчез в пропасти, не оставив после себя даже далекого «дзынь!», которого я ждал, старательно прислушиваясь.
Больше ничего полезного при мне не было.
Мы хотели остаться там — навсегда. Почему-то казалось, что здесь наше место — и плевать на все, пусть только солнце встает над горами.
С меня разом слетела вся шелуха — все мои терзания и чувство вины. Хотелось только спать, и Лондон уже закрыл глаза, привалившись на моё плечо, но из-за скалы вышли люди — гуськом, со странными плетеными щитами в руках, и сон пришлось отложить. Встать мы не могли. Нас положили на эти самые щиты и поволокли по тропе, как туши убитых животных.
Сантана действительно сделал все, чтобы его считали богом. В маленькой долине, зажатой между двумя резцами гор, ровно тянулись улочки из теплых аккуратных домиков. Взрыхленная почва, укрытая снегом, ждала весенних посевов. Неподалеку были пробиты две превосходно оборудованные шахты. Хвойный молодняк зеленел на окраине. Воды здесь было вдосталь — и не только снежной, мягкой, но и ледяной, колючей, из ручья, текущего по влажным камням.
Люди одеты были странно, но очень тепло — в несколько кожаных и меховых слоев. Пока меня волокли на санях, я присматривался и с сожалением обнаружил, что даже в этом холодном маленьком краю та же проблема, что и на всей планете — здесь не было женщин и детей.
Были только стареющие, но ещё сильные мужчины с коричневой морщинистой кожей и светлыми, почти белыми глазами.
Мужчины много курили, почти у каждого в зубах была трубка с горьковатым дымком над ней, ещё они переговаривались, и голоса были гулкие, ровные.
Нас сгрузили в жарко натопленном домике. Пока я валялся, поворачиваясь к огню то одним, то другим боком, как картофелина, которую решили испечь, Лондона раздели, натерли какой-то вонючей жидкостью и напоили чаем с прозрачным ароматным паром. Лондон порозовел и после того, как его накрыли шерстяным одеялом, повернулся на бок и уснул.
Лицо у него стало безмятежное. Я присмотрелся — узнавая в нём прежнего мальчишку, с которым вместе играли в догонялки по гулким коридорам Неба. Я помнил, как догнал его, схватил за руку слишком резко, и он упал, и помнил, как я испугался, а он поднялся и обнял меня, утешая, не обращая внимания на свои разбитые колени.
Так учил нас капитан — не причинять боль другим. Поэтому он так старался меня утешить, чтобы погасить мою боль за его боль.