Битое стекло.
Меня не стали ни растирать, ни поить чаем. Позволили согреться и вывели наружу. Солнце здесь было особенным — ярким до слепоты. Я то и дело закрывался руками, натягивал пониже шапку. Люди вокруг смотрели на солнце спокойно — в щелочки своих узеньких глаз.
Вели молча, изредка направляя прикосновением к рукаву. Я дышал осторожно — воздух был колючим, тяжелым, ребра ломило. Мой организм — странная система, сплошное мясо в каркасе, но кости так же уязвимы, как и у обычного человека. Неприкосновенны только сердце и легкие, вынесенные в биокороб, и я в кои-то веки почувствовал и собственное дыхание, и биение жизни.
«Сайлент» стоял в неглубокой пещерке, украшенной пучками сухих растений. «Тройня», бело-голубой, мертвый, словно припал спиной к стене.
Его кабина была открыта, и в сумрачных разросшихся недрах все ещё угадывалась человеческая фигура, полностью затянутая в плоть машины.
Конец симбиотической связи — «Тройня» поглотил Сантану и так разжирел, что не смог больше двигаться.
— Нож мне дайте.
Нож подали вперёд рукояткой.
Мои проводники остались у входа, а я подошёл ближе и, привычно нащупывая выступы, по которым можно было забраться наверх, полез по ледяному телу «сайлента».
В раскрытой кабине все ещё держался кисло-сладкий запах. Кресло пилота затянуло лиловыми пленками, словно шторами — роскошный будуар какой-нибудь царицы.
Первым делом мне нужно было очистить именно его. Пленки плохо поддавались лезвию ножа, но оказалось, что стоит лишь сделать надрез, как их становится удобно рвать руками. Они расходились с треском, капала светло-синяя жидкость, пахнущая почему-то леденцами. Я разрывал завесы с остервенением и весь перемазался.
До липкого кресла я добрался минут через двадцать и сильно устал. Пришлось замереть, прижавшись щекой к спинке. На меня то и дело выплывала из сиреневых глубин темноволосая голова, но ни разу не добралась до поверхности, не вынырнула.
Желеобразную плоть «сайлента» я резал ещё с час. Она норовила снова слипнуться, собиралась в комки, затягивала раны, и в конце концов я взбесился и превратился в маньяка — бил ножом наотмашь, наугад, изо всех сил, двумя руками держась на рукоятку. В стороны летели брызги, комья, сгустки, сплетения.
Наконец показалась мокрая тонкая рука со скрюченными пальцами и неимоверно длинными ногтями. Я дернул за эту руку, и труп Сантаны выпал в кабину прямо на меня: мокрый, холодный, лёгкий, словно сложенный зонтик.
Он был почти голый, лишь на поясе маленькая кожаная сумочка, державшаяся на истрепанном ремне. В сумочке оказались несколько тонких пластин — квереонов.
Я включил аварийное питание, поставил «сайлента» на режим восстановления и спустился вниз, аккуратно держа тело Сантаны на плече.
— Это надо похоронить, — сказал я внизу.
Люди кивнули, и двое подхватили тело и унесли.
Со мной остался только тот человек, который дал мне нож. Высокий, в кожаной короткой куртке с меховым воротником. В узких прорезях глаз выпукло сидел чёрный густой зрачок, обтянутый такой же чёрной радужкой.
— Селет, — представился он, — а ты Марк.
— Да.
— Взял, что тебе было нужно?
— Да.
— Твоя машина ещё будет работать?
— Должна. Ей нужно время.
— Тогда пойдём. Мы готовимся к чаепитию.
В центре селения, на круглой площади, расставлялись широкие деревянные скамьи. Их покрывали шкурами. Поднимался в небо оранжевый светлый костер, и в него то и дело подбавляли каких-то камешков. На празднично украшенном столе не было ничего, кроме кружек, раскрашенных в разные цвета. Из такой же кружки чаем поили Лондона.
Сам чай — ароматный травяной настой, булькал в котле, подвешенном над костром.
Люди тихонько собирались, в полном молчании рассаживались по местам. Занято было около трети скамей, и я уселся на одну из них рядом с Селетом. После яростной атаки на плоть «сайлента» я чувствовал себя умиротворенным. Руки и ноги казались легкими, на душе было светло.
С умилением я разглядывал снежные пики, зеленоватое небо, с наслаждением поворачивал лицо навстречу легкому прохладному ветру.
Это место лучше Края — вычурного, пышного, словно лакированного. Край так же сильно проигрывает горному селению, как толстое аляповатое золотое украшение тонкой серебряной змейке.
Потом я вспомнил — Края больше нет, а о мертвых плохо не говорят…
— Мы говорили с ним, — сказал Селет.
Он курил. Из трубочки поднимался серенький дымок.