— Да, дедушка Ленин этого бы не одобрил, — сказал Андрей, разглядывая розетку, вырванную из стены с мясом.
— И я не одобряю, — добавил Илья, чье лицо начало приобретать более-менее нормальный цвет.
Заглянув в спальню, обнаружили огромную кровать из тех, которые народ прозвал «траходромами», а на ней — голую девушку без сознания, привязанную к ножке толстой верёвкой.
Илья помрачнел, разглядывая синяки, царапины и отпечатки зубов на теле барышни, некогда довольно плотной, но теперь исхудавшей, с грязными рыжими волосами и большой родинкой на подбородке.
— Теперь ясно, чем эта падла тут развлекалась, — буркнул он. — Эй, проснись!
Но пришлось хлопнуть девушку по щеке, чтобы она подала признаки жизни — застонала и пошевелила головой. Когда открыла глаза, зеленые и очень красивые, оказалось, что их заполняют страх и тупая покорность, точно у загнанного животного.
Прошло несколько мгновений, и только потом рыжая сообразила, что к ней явился вовсе не мучитель.
— А… — сказала она. — А… как?..
Похоже, барышня решила, что у неё начались галлюцинации.
— А вот так, власть переменилась! Слазьте, которые тут временные! — с довольным смешком ответил Илья и принялся резать верёвку ножом, а Андрей полез в стоявший тут же шкаф для одежды.
Там отыскал ярко-красный халат, и девушка поспешно в него закуталась.
Когда выбрались во двор, там обнаружились не только Лиза и Зина, а ещё и толпа аборигенов, человек двадцать — все изможденные, грязные, кое-кто с «отметинами» катастрофы вроде рожек или заячьих ушей. На мужчин с автоматами они уставились так, как смотрели, наверное, первые христиане на своих епископов.
Андрею под этими взглядами, полными благодарности и надежды, стало даже неловко.
— Леська! Жива! — воскликнули в толпе при виде барышни в халате, и та, рыдая, бросилась к своим.
Заголосили, запричитали бабы, а их тут было куда больше, чем мужиков.
— Ну, вот, дело сделано. Они там смирно сидели, даже дышать боялись, — сказала Лиза, подойдя к крыльцу. — На меня выпучились, как на ангела, ну, а Зина им все рассказала…
От толпы отделился дядька лет пятидесяти, обряженный в стиле «колхоз» — в кирзачи и ватник. На труп «нехристя», все так же валявшийся у крыльца, он покосился со страхом и ненавистью, затем откашлялся и проговорил, просительно заглядывая в лицо Андрею:
— Спасибо, мужики, всем миром вам кланяемся… Спасли от этого, в душу его мать. Что, теперь у нас останетесь?
Дядька боялся, что вооруженные чужаки займут место убитого властителя.
— Нет, — покачал головой Андрей. — У нас свои дела… Сейчас обратно пойдём.
Но эти слова услышала Зина.
— Нет, да что вы! — закричала она. — Так нельзя! Оставайтесь хотя бы до завтра! Мы вас накормим, напоим, баню истопим! Ведь так, Степаныч? Не по-людски это — просто так тех, кто тебя выручил, отпускать!
Дядька в кирзачах закивал, тетки загомонили вновь, и Андрей понял — сегодня им уйти не дадут.
Через час он сидел в одном из уцелевших домов, вокруг суетились аборигены, а со двора доносился стук — там рубили дрова для бани. Соловьев рассказывал, какие твари появились после катастрофы и как с ними лучше бороться, а молодой парень, сурово нахмурившись, все это записывал.
Оружие в окрестных деревнях было — почти у каждого мужика охотничье ружье, кое у кого и не одно, зато монстры здесь попадались нечасто, так что местные имели шансы отбиться и как-то устроиться.
Лиза в соседней комнате организовала «медицинский кабинет», и к ней выстроилась настоящая очередь женщин. Илья отправился, как он сообщил, «погулять», а когда вернулся, то на роже обнаружилась настолько довольная улыбка, что стало ясно — одна из барышень «отблагодарила» его по-своему.
— Хм, это, мужики, надо бы отметить… — сказал Степаныч, выставляя на стол здоровенную бутыль с коричневой, словно коньяк, жидкостью. — Завалили супостата… Вы как там, закончили?
— Да, готово, — записывавший парень отложил ручку.
Андрею выпивать не особенно хотелось, но зато Илья мгновенно оживился, потёр руки и заявил:
— Наливай, батя! Что это у тебя за ботва?
— Не ботва, а самогон, — обиделся Степаныч. — На дубовой коре, с почками, как ещё дед мой делал!
— Ну, если с почками, — пробормотал Андрей.
Вдобавок к бутыли появились стаканчики, граненые, мутные, словно на них посидело не одно поколение игумновских мух, а также квашеная капуста и соленые огурцы в мисках.
— Извиняйте, но хлеба нет, — сказал Степаныч, наполнив посуду. — Ну, за победу!