Сэтто отполз к стойке, сел, вытирая лицо кулаком. Кровь лилась отовсюду, и почему-то было по-детски обидно и хотелось зареветь.
Отерев залепленный краснотой глаз, он успел увидеть, как чудовищно пухнет горло желтого, как цепляется он за него переломанными пальцами, а потом вываливается чёрный, съеденный ядом язык и исчезает на глазах, распадаясь на обгорелые комочки.
— Кто это хоть был? — отдышавшись, спросил Сэтто.
— Наш шкипер, — ответил Мафит — Приболел немного, вот мы и выгрузились его подлечить…
— Я же говорил — сам его вылечу, — тоскливо сказал Денни. — Есть у меня такие травки…
Билл вылез из-под стойки, под которой шарился все это время, с легким системным «бэттером» в руках.
«Бэттер» сиял. Его явно держали в порядке и извлекали часто.
Дуло «бэттера» Билл направил между пиратами и сказал:
— Ещё пива, господа?
Мафит покрутил в руках опустевшую кружку и ответил задумчиво:
— Пивом не поминают. Тащи ром, но только хороший ром, ты понял?
Билл с легкостью перекинул «бэттер» в одну руку, а второй потянулся к шкафчику.
Он нацедил из каких-то особых потайных кранов отменного черного рома, пахнущего жженой карамелью.
— Убирайся вместе с падалью, — глухо сказал Билл Сэтто, ставя стаканы на стол.
Сэтто поднял голову. Прямо над ним безмятежно попивал ром Мафит, снова надевший капюшон. Край стакана позвякивал о металлические кольца в его губе.
— Увидимся, парень, — негромко попрощался он, когда Сэтто, волоча за собой труп, ударился в дверь боком.
Сэтто облизнул разорванную губу, кивнул и перетащил труп через порог, в холодную ветреную мглу.
Он не стал особо мудрить. Протащил тело по прямой до парапета, подтянул повыше и сбросил в серые жирные волны.
Труп отозвался легким «плюх» и исчез навеки. Или до тех пор, пока его не раздует и он не вздумает выбраться на поверхность снова. Была у утопленников такая особенность — погостевать под водой, а потом снова тащиться к берегам, словно соскучившись по дому.
Дальнейшие приключения трупа Сэтто волновали мало. Он вытер руки о плащ и выпрямился.
— Чем занимаетесь, молодой человек?
Сэтто поднял глаза. Констебль с лычками лейтенанта, с лицом, обернутым тремя слоями чёрной ткани.
— Иду домой, господин констебль, — невнятно ответил Сэтто и прикусил дрожащую от боли губу.
— Вы упали, молодой человек? — насмешливо спросил констебль.
— Да, — согласился Сэтто. — Сильно упал. Вперёд мордой.
— И вы трезвы, молодой человек?
— Нет, — помотал головой Сэтто.
Враньё-враньем, а всему должен быть предел, если не хочешь огрести электрической дубинкой по почкам.
— Я пьян, господин констебль. Выпил в «Креветке», собрался идти домой, да вот упал и решил умыться.
Констебль повернул голову и посмотрел на масляные грязные волны. Сэтто тоже посмотрел туда.
На мгновение показалось, что чудовищное обгоревшее лицо желтого выплывает из глубин и вот-вот появится на поверхности. Сэтто даже рассмотрел выпученные глазные яблоки, залитые кровью.
Но волна плеснула, сменилась, и наваждение исчезло.
— В таком случае могу позволить вам продолжить свой путь, моло…
Дверь «Креветки» хлопнула, и на пороге появился Мафит. Время форы истекло, а Сэтто даже не успел отбежать подальше.
Констебль тоже повернул голову в сторону «Креветки», отвлёкся, и в этот момент Сэтто нырнул под него, распластался и ударил тяжелым ботинком в ничем не защищенную голень, твердую, как железное дерево.
«Дерево» не поддалось, но констебль от неожиданности вскрикнул и согнулся, хватаясь одной рукой за ногу, а второй за парализатор.
Мафит стоял у дверей, пожевывая синий табак, и смотрел, как констебль деловито упаковывает в сетку согнувшегося в дикой позе парализованного пацана. Сетку констебль закинул на плечо и потопал прочь, прихрамывая.
— Лля… — только и сказал он и сплюнул.
Вот откуда Командор взял байку о братской поддержке, подумал я. А ещё подумал — воспитание капитана Белки лишало нас какого-то необходимого… витамина, и в его отсутствии таилась опасность развития страшных отклонений: таких, как сумасшествие Луция или чудовищная тяга Лондона, похожая на уродливую опухоль его души.
— Командор тогда меня спас, — заключил Сэтто, — спрятал. Правда, старался я зря — оказывается, моему брату проломили башку так, что выплеснулась половина мозгов, и он в тот же вечер помер.
Наступило молчание.