— Да, я не красавец, — голос «колдуна» исходил из живота, и Андрей порадовался, что не видит того, что находится под рубахой. — Но каждому своё, рыцарь. Кому сверкающие доспехи, мужественный вид и славные победы, а кому смрадные вожделения, ядовитая плоть и ненависть всех остальных.
Прозвучало это с нескрываемой горечью.
— Почему ты меня так называешь? — спросил Андрей.
— А кто же ты ещё? — удивился его собеседник. — Бродишь по дорогам, подвиги совершаешь, за Круглым Столом тебя приняли бы за своего, усадили на почетное место. Разве что коня у тебя нет, вместо копья — «АК-74», да только кого этим нынче удивишь? Двадцать первый век на дворе.
— Хм, надо же… но кое-кто называл подобных мне «героями». Я — не первый, кого ты видишь?
— Не первый. — «Колдун» взмахнул рукой, и вышло это у него как-то растерянно. — Первый возник тут через неделю после того, как все случилось, я тогда ещё мало чего понимал… Он пытался убить меня, я пытался убить его, ну и больше повезло мне… он погиб.
— Мы не… — начал Андрей, но собеседник, похоже, его не слушал.
— Я не сразу все вспомнил — кем я был до того дня и что тогда потерял! — продолжил он. — Голову туманило могущество, способность повелевать неразумными тварями, желание подчинить себе все, уничтожить тех, кто не желает подчиняться… жажда крови… И я не сдерживался, о Аллах, не сдерживался, я творил такое… такое… — речь прервалась сдавленным всхлипом, руки «колдуна» задрожали, а на шее, обычной, человеческой, выступили капли пота.
Видно было, что он борется с собой.
— Но потом я словно проснулся, — продолжил обладатель щитка на лице после паузы. — Я уразумел, хотя нет, не мгновенно, ко мне стало возвращаться сознание, отрывками, проблесками…
— Стоп! — сказал Андрей. — Зачем мне твоя исповедь? Я не священник.
Переживания решившего покаяться «колдуна» его, честно говоря, не интересовали.
— Тогда уж мулла, — пробормотал обитатель Вязьмы. — Когда-то я был правоверным.
— Ты помнишь то, что происходило до катастрофы?
Вот это выглядело удивительным — обычно «колдуны» лишались доступа к своему прошлому, забывали все, что происходило до момента их трансформации в могущественных злобных ублюдков.
Этот же во многом казался каким-то… неправильным.
— Немногое, — признался собеседник Андрея. — Себя, родственников, отрывки жизни… Но даже это я смог вытащить из памяти лишь ценой неимоверных усилий! Корчился от боли и вспоминал, вспоминал! Пытался осознать, кто я такой, и пришёл к тому, что все же человек, а не чудило с оравой монстров на поводке… По всем законам новой реальности мы с тобой обязаны сойтись в смертельной схватке, и шансов на победу у тебя больше… Но я не хочу ни с кем сражаться, не желаю убивать больше, я и так… руками слуг убил всех, кто выжил в Вязьме…
— Не хочешь сражаться? Тогда почему на нас нападали?
— Я спал, — сказал «колдун», — а слуги действовали согласно собственной природе. Но я-то не хочу быть таким же, кровожадным бездушным монстром, выполняющим наложенное на меня правило! Эх, добраться бы до того, кто сотворил со мной такое, и взять его за глотку!
И он с сухим щелчком сжал костяные кулаки.
— Что за «правило»? — насторожился Андрей.
— Ну как, это… набор предписаний, которым я должен следовать, видят небеса, — пояснил его собеседник. — Я их чувствую, но думать о них больно… Чувствую и вижу твои, хотя и не так хорошо… Светящееся облако вокруг тебя, точно смотришь на солнце в зените, но имеющее очертания человека… Это трудно выразить в словах, их не хватает…
Примерно то же самое, пусть и немного иначе, говорил «колдун», обитавший в районе московского шоссе Энтузиастов.
— Ясно, — сказал Андрей. — И что ты хочешь от меня?
— Об этом сложно даже попросить… — обитатель Вязьмы дернулся всем телом. — Подобное запрещено… но я хочу пойти с вами, покинуть эти проклятые развалины, бывшие когда-то, о Аллах, моим домом…
— С нами? — на мгновение Соловьев опешил.
Что-то внутри него яростно восставало против того, чтобы с ними шло подобное существо. Нет, это было не опасение предательства, не нежелание добавлять кого-то в сбитую группу, нечто более глубинное, смутное, не совсем рациональное, похоже, то самое «правило», наложенное на «героя».
Отогнал позыв пустить в ход автомат, понял, что сам потеет, как в бане.
— Что, и тебя проняло? — спросил «колдун», и в голосе его прозвучало сочувствие.