Он казался мне богом, и так оно и было, потому что бог — это тот, кто следит, чтобы подопечные не померли раньше времени.
Если было бы возможно, я бы сочинил пару молитв и обращался бы к Квоттербеку по ночам перед наспех сооруженным алтарем. Но мне не нужен был алтарь — Квоттербек стоял прямо передо мной, богоявление произошло, и я был восхищен.
Он подождал пару минут, а потом показал мелькнувшее в черном зрачке человеческое тепло и спросил:
— О чем ты не можешь думать спокойно?
Я ответил, и тепло исчезло. Квоттербек обдумывал, покусывая губы, а я ждал, и майка под курткой прилипла к спине, как ледяной пластырь.
Игрок команды обо всем должен думать спокойно — как Квоттербек. Это обязательное условие для выживания — уметь принимать мир рассудком, а не сердцем. Если у Игрока есть затаенная боль и волнение, он должен отдать свою душу. Проще говоря, поделиться болью с тем, кто не потащит в суды, на каторги или в Монастырщину.
Не знаю, что чувствовали Тайт и Лайн, но я сам был, что называется, с мелким изъяном — излишней эмоциональностью. Только силой воли мне удавалось задушить в себе это качество, но дело моё рассматривалось долго — это был уже третий Матч, на который я подал заявку, на две предыдущие мной получен был отказ с размытой, но явно отрицательной формулировкой.
— А у тебя есть то, о чем ты не можешь думать спокойно?
До сих пор не понимаю, зачем я это ляпнул. Наверное, уже тогда хотел пробить брешь в защите Квоттербека, вычеркнуть его из пантеона богов… Но мне не удалось этого сделать ни тогда, ни сейчас — столько лет прошло, а я все ещё вспоминаю его со священным трепетом и все так же готов соорудить алтарь.
Мне позволено говорить все, что угодно, верно? Так вот: никогда ни один из высших чинов Монастырщины, будь он трижды обернут в Священное Полотно и будь у него хоть крылья за спиной, не сравнится с Квоттербеком, у которого из регалий-то было всего — рюкзак со снаряжением, шлем с непрозрачным шилдкавером и камуфляжная куртка…
Убейте меня, распните, растащите по кускам, но он был лучшим.
Он был лучшим, поэтому в ответ на мой вопрос улыбнулся и сказал:
— К линии, Раннинг.
А это значило, что я вступаю в Игру.
Наша линия начиналась в центре маленького полуразрушенного амфитеатра. Мы стояли на заросшем высокой травой поле напротив развалин стен и трибун. Красный кирпич светился, в траве сверкали осколки битого стекла. Солнце стояло прямо над головой — Квоттербек дал нам выспаться, и мы успели перекусить и свернуть лагерь. Мне казалось — он прав и делает все к лучшему, а Тайтэнд, возясь с котелками, бубнил, что какой же это Матч, если спим до полудня. Лайнмен напомнил ему, что Квоттербек ещё не одобрил состав, так что Матчем эта ночевка может считаться с натяжкой, но Тайт все равно бубнил и огрызался. Он был очень напряжен, и я подумал, что злится поэтому, но позже выяснилось, что у него просто паршивый характер и рычит Тайт постоянно.
Лагерь был свернут, души отданы, поэтому мы все стояли хоть ровно, по уставу, но чувствовалось, что почти висим на невидимых нитях, натянутых ветром. Опустошенные, легкие, бездумные. Глаза сухие, бесцветные. Отдали души, называется.
Мне было за нас стыдно, но Квоттербек словно ничего не замечал. Он возился где-то под стеной, что-то молча выкапывал и нас не звал.
Тайт время от времени тянул носом, но поначалу безрезультатно, а потом сообщил вполголоса:
— Реактивы…
Я учуял их только через несколько минут, когда Квоттербек подтащил к линии в брезент завернутое нечто — неправильной формы, очень условно круглое, с множеством выступов.
Он развернул запачканную землёй оболочку, и оно показалось — наше Солнце. Наше синеватое металлическое солнце, замасленное, с начавшими уже разгораться огоньками на длинной панели, идущей по всему его объему.
Квоттербек положил ладонь на Солнце и весело взглянул на нас.
— По очереди, — сказал он, и первым выступил Тайтэнд.
— Теплое, — констатировал он, погладив Солнце.
Я смотрел — после его прикосновения зажглись ещё несколько огоньков. То же самое было после прикосновения Лайнмена, который гладил Солнце осторожно, как больного зверя.
А я… а мне Солнце досталось уже прилично разогретым, желто-синим, как газовая горелка. Я держал на нём обе руки и видел, как свет проникает сквозь мои пальцы и они становятся розовыми, как мясо ракушек. Видел, как Солнце реагирует на меня — одну за другой разогревает свои дуги, зажигает новые огоньки, запоминает, тестирует.