Тайт почесал обожженную спину, но ничего не сказал.
— Все — по очереди, равное количество часов. Кроме Раннинга.
— Кроме меня? — удивился я. — А…
И снова заткнулся, потому что вспомнил, что после Квоттербека я самый ценный член команды.
— Это не против правил? — осторожно спросил Лайнмен.
Перед тем как что-то сказать, он долго и трудно дышал, потом делал решающий вдох и только потом начинал говорить.
Если бы я не знал, что Игрок проходит медицинское освидетельствование, то решил бы, что он болен.
— Это допускается правилами как разновидность командной тактики, — ответил Квоттербек. — Укладывайтесь. У нас ещё час.
Мне укладывать было особо нечего: просто личные вещи, и ещё Тайтэнд нагрузил меня посудой и спальниками. Сам он чего только в рюкзак не напихал, а Лайн долго и старательно размещал части своего обмундирования различной степени бронированности. Тяжёлый пуленепробиваемый жилет он надел под куртку и стал в два раза больше.
Что занимало рюкзак Квоттербека, я тогда так и не увидел, но оказалось, что он успел ещё и упаковать Солнце — сине-желтое, горячее, огромное. Солнцу тоже полагалось что-то вроде рюкзака — с дополнительными головными ремнями сумка, из-за которой приходилось основной груз перекидывать на грудь, и несущий начинал смахивать на горбатого полоумного кенгуру. Спину от жара защищали наши самодельные панцири из термоструктуры. Они потом здорово нас спасли. Ума не приложу, как прежние команды таскали его без защиты — Солнце нагревалось с каждой милей, и под конец дошло до того, что защита оплавилась. Хотите — верьте, хотите — нет.
Мое дело — не убеждать вас и не приукрашивать тяготы того Матча, а рассказывать как есть.
А правда, что бывали случаи, когда Игроки заживо сгорали под Солнцем? Кого из вас наказывали за погибших Игроков? А главное, как вас наказывать, таких слабых и никчемных? Что бы вы со мной ни сделали, я все равно останусь в тысячу раз вас выносливее, потому что рожден по правилу Аттама.
А ещё вы никогда не шли затылок в затылок за своим Квоттербеком, держа за плечами Солнце.
Я шёл за Квоттербеком, держа за плечами Солнце. Все уже успели ощутить его вес, а я взялся впервые, поэтому брел, как хрустальный, боясь дышать. Оно приятно грело мне спину, приятно оттягивало ремни и давало хорошую нагрузку на ноги — то, что нужно Раннингу. Сначала я подумывал о том, чтобы заявить Квоттербеку, что хочу нести его наравне со всеми, но к концу второго часа понял, что не все так просто. Спереди болтался рюкзак со всяким барахлом, сначала я не замечал его, а потом оказалось, что он сбивает мой центр тяжести, и идти приходится враскачку, и от этого ноют бока. Ноют — это поначалу, потом мне стало казаться, что в них всажено по ножу.
Спина быстро взмокла, ремни начали давить на плечи.
К концу третьего часа оказалось, что меня не подвели только ноги — главная ценность Раннинга, остальное болело и скулило на разные лады, поэтому я с облегчением отдал Солнце Квоттербеку и почувствовал себя так, будто обрел крылья.
Квоттербек что с Солнцем, что без него шагал одинаково ровно и быстро, и я шёл за ним затылок в затылок по песчаной узкой тропе, тихонько разминал плечи и был абсолютно счастлив.
Испытать свою силу на прочность удается не всем и не всегда, а зачем она нужна, эта сила, если не можешь её испытать?
Когда меня освободили от груза, освободилось и время поглазеть по сторонам. Мы шли ровным полем, на котором не нашлось ни одного цветка — только сочная зелёная трава, словно выстриженная по линейке. Пейзаж был скучноват, но порой попадались и интересные детали — например, полуразрушенная башня из серого камня с остатками винтовой лестницы, уходящей в небо.
В башню сразу кинулся Тайтэнд, которого в последний момент поймал за шкирку Лайнмен, обязанный проверять обстановку до того, как кто-то влипнет. Он пошёл внутрь с молчаливого согласия Квоттербека, осмотрелся немного, а потом уж пригласил Тайта.
Мне очень хотелось пойти и тоже посмотреть, но я почему-то возомнил, что обязан защищать Квоттербека, поэтому остался с ним и взял короткоствольный автомат наизготовку. Квоттербек посмотрел на меня с какой-то ласковой тревогой и смолчал.
Я потом заметил — он мало говорил, но у него были очень говорящие глаза, по которым я мог определить, что творится у него на душе. Конечно, если он позволял это увидеть.
Мне пришлось долго гадать, к какому правилу Аттама относится Квоттербек — я таких никогда не видел. В нём было что-то особенно типичное, от оттенка губ до прямой спинки носа, но угадать, откуда пришёл этот тип, я не мог, пока мне не сказали. Теперь мне хочется увидеть его односерийников, снова увидеть эти глаза и эту особенную смуглую бледность… Знаю, что нельзя. Знаю. Он все равно остался в моей памяти, буду довольствоваться тем, что невозможно отнять.