Не знаю.
Я оглянулся.
Жнец был уже совсем недалеко. Двигался. Задевал сосны своими лезвиями, в разные стороны щепки летели.
— Вперёд! — рыкнул я на Ноя, но он сдох уже совсем, стал отставать.
Это страшно. Когда тебя преследует жнец и когда тот, кто рядом, начинает отставать. Или подворачивает ногу. Ты смотришь на него и понимаешь, что все.
Смерть. Сделать ничего нельзя.
Сделать ничего было нельзя, Ной сдавал, смерть дышала ему в затылок. Я думал уже ускориться — не хотелось всего этого видеть…
И вдруг Гомер тоже стал отставать. Сразу и на несколько шагов. Я не понял, хотел притормозить, а Гомер улыбнулся. Подмигнул даже. И для меня прояснилось — он знает, что делать. Он всегда знал, именно поэтому он был нашим учителем.
— Прибавил! — я ткнул Ноя в шею. — Прибавил!
Ной всё-таки прибавил, мы врезались в кусты, распугав перепелок, и вылетели на дорогу. Асфальт. Довольно хорошо сохранившийся, даже с белыми полосами кое-где. Машин мало и распиханы по сторонам, середина дороги свободна.
Дорога, асфальт, опасная зона. Потому что по ней не удерешь — на ровных поверхностях жнец серьезно прибавляет в скорости. Дорогу следовало пересечь как можно быстрее, мы так и сделали, поперек, в канаву, потом вверх по насыпи.
Оглянулся. Гомер выскочил на дорогу. Гомер побежал по асфальту. На двух тысячах шестидесяти трёх.
Ной пискнул что-то, но я треснул его по шее, и мы побежали дальше. Я считал. Лучше считать, чем думать о том, что случилось. Или вот-вот случится.
Выстрел. Он всё-таки выстрелил.
Три четыреста двадцать. Я досчитал. На всякий случай досчитал до трёх пятисот. И остановился. Приводил в порядок дыхание. Рядом в обнимку с осиной сидел Ной. Плакал.
Потом мы возвращались вдоль дороги по насыпи, не разговаривали, думали, что да как, спустились вниз. На асфальте четко виднелись следы жнеца. Царапины, проедины.
Торба, я её первым увидел. Лежала на дороге одиноко.
Делили вещи.
Гомер — после рюкзака мы стали встречать Гомера.
Он лежал на дороге. В разных местах. То, что от него осталось. Мало осталось, жнец поработал, а потом ещё зверье растащило. Так что непосредственно от Гомера остались только высохшие красные лужи на асфальте и руки — они пропахли порохом, и зверье их есть не стало.
Ной поморщился.
— Чего морщишься? — спросил я. — Это все очень хорошо. Следы видишь?
Ной кивнул.
— Росомаха, кажется. Точно, росомаха…
— Вот видишь — росомаха, ничего поганого, чистый зверь. Гомер был бы доволен.
— Все равно…
— То, что его звери сожрали, — значит, что Гомер правильно прожил, — сказал я. — Хороший был человек, настоящий. Звери
ведь всякую дрянь есть не станут. Ты видел когда-нибудь, чтобы они мреца жрали или кенгу?
Ной помотал головой.
— Запомни, — назидательно сказал я. — Это лишнее доказательство — Гомер прожил праведно. Настояще прожил, настояще умер. А мы его помнить будем.
Ной почесал нос. Кажется, он хотел заплакать.
— Не вздумай, — сказал я. — Чего ты плачешь? Наоборот, радоваться надо. Гомер уже на небе сейчас, там.
Я указал пальцем.
— Его уже в Облачный Полк, небось, записали, выдали паек и вечные заряды, все как полагается. Смотрит он на нас и дружеский привет посылает.
Сказал я, и как-то так сильно представил, как Гомер нам посылает привет с облака, весь уже целый, а не по ошметкам, в блистающей стальной кольчуге, что не удержался и посмотрел наверх.
И Ной посмотрел.
Но там была только весенняя синева и редкие утренние тучки, пахло росой, новым днем, солнышком.
— Просто… жаль…
— Ничего и не жаль, — возразил я. — Я тебе говорю — Гомер правильно пожил, славно зачистил территорию, не у каждого так получается. Настоящий истребитель. Мы должны брать с него пример.
— А руки что? — Ной кивнул на руки.
— В каком смысле?
— Может, себе оставим? На память…
Идея мне понравилась. Я бы хотел иметь руку Гомера, наверняка она принесла бы мне удачу. Но в походных условиях это было затруднительно. И потом, руку сначала надо правильно приготовить — высушить, натереть можжевеловым маслом или другими какими растворами, — чтобы она быстро не испортилась. Высушить медленно. Не получится.
— Руки мы закопаем, — сказал я. — Зальем их маслом и спрячем. На обратном пути заберем, а когда к себе вернемся, то там их сделаем реликвией. А пока пусть полежат.
Я взял руки и понес. По дороге, уже не таясь, не очень выбирая направление, до первого грузовика. Ной залез под него, но масла не нашлось, и нам пришлось дойти до третьего. Я вырезал из фургона брезент, свернул из него кулек, затянул проволокой, положил внутрь руки. Ной добыл масла, и мы залили руки, и спрятали их под кривым запоминающимся деревом. На всякий случай я вырубил топором на дереве заметную букву Г. Наступит время, и мы сюда вернемся. Похороним Гомера, поставим памятник, великим людям всегда надо ставить памятники, а Гомер — единственный великий человек, которого я знал.